В книге "Античные начала философии" (СПб, Наука, 2007), как подчеркивает автор, речь идет вовсе не о начале греческой философии, а о началах, то есть первейших принципах самого античного мышления. Это значит, что все, сказанное древними, берется здесь абсолютно всерьез, без всяких там снисходительных ссылок на "архаику", "первые шаги" и тому подобное.

Имея в виду такое устремление к непредвзятому прочтению, Ахутин скромно называет свой труд "отчетом об опыте понимания". Однако искомая непредвзятость не имеет ничего общего с наивной самоуверенностью дилетанта. Принимаясь за толкование Гераклита и Парменида (именно им посвящена основная часть работы), Ахутин ясно сознает, что вступает в поединок по меньшей мере с трехглавым (философски-филологически-историческим) чудищем академического антиковедения. Вот почему самым важным для автора оказывается разъяснение того, в чем, собственно, заключается не антикварный или снобистски-знаточеский, а живой, самый что ни на есть современный интерес к раннегреческой мысли. Интерес же этот определен, как выражается Ахутин, самим "делом философии", занятой во все времена одним и тем же – поиском начал и уяснением того, что вообще значит быть началом.

Коль скоро речь заходит о едином "деле философии", то и сама античность становится предметом не исторического, но философского толкования. И тут не избежать конфронтации с прежними попытками философски осмыслить само существование древнегреческой философии, ее место в истории взаимоотношений между европейским мышлением и бытием.

Для Ахутина три главные попытки такого рода предприняты Гегелем в учении о саморазвитии духа, Хайдеггером в определении метафизики как забвения бытия и, наконец, его собственным учителем Владимиром Библером в концепции философии как диалогики. В последней Ахутин видит позитивную альтернативу двум предыдущим: только у того, кто понимает философию как диалог не сводимых друг к другу разных разумов, античность не низводится до одного из моментов истории духа, но и не возносится на недосягаемую высоту как утраченная изначальность истины, а постигается одновременно и в своей чуждости, и в своей близости.

Впрочем, это не значит, что, критикуя предшественников, Ахутин отбрасывает накопленный ими герменевтический опыт. В частности, он согласен с Хайдеггером: чтобы проникнуть во внутреннее устройство греческого мышления и обжиться в нем, нужно вслушаться в язык, на котором оно себя выражает. Поэтому размышления Ахутина, подобно хайдеггеровским, развертываются как челночное движение в опасном зазоре между буквой и духом. Причем оказывается, что отнюдь не всегда буква убивает, а дух животворит. Бывает и наоборот.

Напоминая, что "космос" первоначально обозначал строй или порядок, какой бывает в домашнем хозяйстве, "причина" – виновника, "теория" – взгляд праздного зрителя, глазеющего со стороны на суету рыночной площади, а "философ" – даже не любителя мудрости, а просто любопытного, Ахутин изо всех старается стереть с поблекших от долгого обращения слов наслоения вековых интерпретаций и вернуть им первозданный блеск.

Напоминает о Хайдеггере и другая черта ахутинского изложения – основательность в предварительном, помноженная на увековеченную в поговорке склонность русских долго запрягать перед быстрой ездой. Из без малого 800 страниц книги 250 занимает пространное введение, терпеливо растолковывающее, как автор понимает философию, античность, начало, античную философию, античное начало и так далее. Недаром книжка возникла на основе лекций, читанных философом в течение нескольких лет первокурсникам РГГУ. Уж это-то Ахутин твердо знает: мыслить надо учиться с самого начала.

Источник - "Независимая газета "