Википедия

С одной стороны, преимуществом философии следует понимать возможность вознаграждения мыслителя свободой выбора предмета интереса, не свойственной выдвигающей строгие требования определения и предмета, и способа исследования науке. С другой стороны, то же качество свободного истолкования осмысляемого обращается и препятствием продуктивного развития философской дискуссии, фактически исключая возможность предъявления оппоненту требований придерживаться обязательной в подобных обстоятельствах аргументации. Более того, даруемая философу свобода субъективного выбора не только аргументации, но и системы понятий, порядка членения и идентификации объектов превращает любое предъявляемое мыслителю требование обременить его мышление некоторыми правилами его совершения в позволяющее весьма простой порядок его отклонения. Основанием здесь способна выступить элементарная ссылка на свободу следования любому порядку построения рассуждения. Парадоксальность уникальной ситуации существования в философии права на «неограниченную» свободу рассуждения и мотивировала наше обращение к исследованию проблемы возможности введения в философию принципов, позволяющих установление здесь в той или иной степени строгого порядка рассуждения.

Но исходным пунктом нашего анализа мы предпочтем избрать краткий исторический экскурс и приведение некоторых касающихся предмета общих способностей мышления замечаний так, как подобный предмет интересен для нас в пределах предпринятого нами анализа. И первое, на что нам хотелось бы здесь указать - на известное практически по любому очерку истории философии обстоятельство, что данная форма познания не всегда понималась именно предметом деятельности, тяготеющей к повествовательному представлению некоторой интерпретации. История философии насчитывала и периоды, и, в особенности, это характеризовало начальный этап ее истории, на протяжении которых корпус философии строился именно как некоторое развивающее системы определенных утверждений знание. Напротив, когда доминирование в сфере интеллектуальной деятельности присваивала религия или иная форма духовной традиции, в философской среде одерживала верх манера формирования корпуса философии непременно в форме повествования. В частности, подобного рода «стандарт», если позволить себе некоторое упрощение, наблюдается и в складывающейся сейчас ситуации в российской философии, однако, согласно нашей оценке, подобное положение не означает победы религии в отечественной духовной сфере, означая скорее неприятие итогов предыдущей стадии развития философии в России.

В определенной мере этим своим отношением российская философия выражает негативное отношение к той, диктуемой доминировавшим в недалеком прошлом марксизмом парадигме, когда последний понимал философию именно областью познания, не претендующей ни на что более помимо статуса эпигона точных наук. Именно поэтому марксизм и позволял себе внесение в философию, пусть и не всегда последовательным образом, действовавших в точных науках требований поддержания дисциплины мышления. Очевидно, что для данных научных дисциплин уже само их существование немыслимо вне возможности строгого соблюдения требований логической четкости, чистоты эксперимента и полноты индукции. Напротив, философию вряд ли следует понимать окончательно открытой принятию подобного дисциплинарного начала, осознание чего и заставляет ее резервировать некоторый уровень свободы выбора аргументации и извлечения оценок.

Но и самоуверенность философии в правоте совершаемого в пользу подобного рода свободы выбора таит опасность заблуждения. Если философия, пусть и без задней мысли, но в формате именно литературно-публицистического творчества ограничит себя преподнесением суждений о предметах структуры Бытия, действительности сознания, морали, красоты и т.п., то этим она фактически перечеркнет возможность и собственно доступного ей синтеза хотя бы такого минимума когнитивной компарации как «поле дискуссии». Что с неизбежностью и обусловит наступление положения, несомненными последствиями которого и явится неспособность философии обнаружить в себе умение выделить хоть какую дисциплину мышления, как, в частности, дисциплину устранения из самого ее порядка рассуждения неопределенности выбора познаваемого, дисциплину назначения специфики акта выделения аргумента, дисциплину установления различия между обозначаемым и обозначающим, наконец, и дисциплину задания характерности условий, определяемых стандартом ведения рассуждения и т.п. Именно этим философия и закроет для самое себя в принципе возможную для нее перспективу обретения состоятельности в качестве особой формы или способа познания. Если философия позволит себе и дальше понимать собственно философствование исключительно выстраивающим нарратив рассказчиком, не задумывающимся об использовании критической селекции утверждений или оценок, то подобный выбор именно и не позволит ей понять самое же себя знанием, но сведет ее практику именно к формату способа (порядка) осведомления. Потому мы и ставим здесь задачу изучения предмета, что именно позволяло бы его понимание определяемыми для собственно философии стандартами дисциплины мышления, и как именно подобные стандарты могли бы определять непосредственно порядок их приложения к той или иной части корпуса философии.

Однако мы не видим возможным начать подобный анализ без предварения его констатацией некоторых существенных в смысле возможности его выполнения общих принципов и конкретных особенностей. В частности, мы отказываемся видеть возможность подобного анализа восходящей к какому-либо иному выбору, кроме заключающегося в «низвержении авторитетов» подхода, поскольку лишь открытое критическому переосмыслению понимание рационального и позволяет видеть его единственной возможной основой выделения принципов «дисциплины мышления». Авторитетные мнения нередко качеством присущей им притягательности способны обманывать и проницательного аналитика, часто распространяющего ауру найденного авторитетным источником бесспорного решения и на некоторые другие предлагаемые им интерпретации. Именно поэтому мы и позволим себе придерживаться принципа, заключающегося в отклонении каких бы то ни было авторитетов притом, что позволим себе понимать возможным использование такого приема как импорт определенных положений из некоего объединенного общим происхождением корпуса философского текста.

Далее, следующим основанием нашего рассуждения нам послужит принцип выделения сферы как сознательных практик в целом, так и реальности существования некоего сознания в статусе не разотождествленных миру, но представляющих собой именно некие сегменты мира. В смысле действительности подобного употребления аргумент не допускает его понимания «излишним для мира» потому, что мир в силу появления некоего специфически видящего сам мир сознания уже расширяется посредством приращения содержащего именно данное сознание сегмента. Или - присущее нам понимание «сознания» и будет исходить здесь именно из отличающей сознание способности образования тех проекций собственного содержания на мир, что уже показывают картину мира относительно данного сознания содержащей комплекс «им осознанного» в виду некоторого другого «неосознаваемого».

Еще одним началом нашего рассуждения мы будем понимать отождествление мышления именно в качестве некоторой строго подлежащей недвусмысленному конечному определению условности. Мы позволим себе здесь не обращаться к определению того, что, как и каким образом «подлежит» мышлению, но позволим себе придерживаться именно такого «предположения о существовании» мышления, в соответствии с которым сама возможность мышления будет представлять собой не некое непосредственно определяющее принципы и нормы нечто, но то, ради свободы действия которого и необходимо определение подобных принципов и норм. Потому мы и позволим себе здесь представить мышление именно той самодостаточной действительностью, относительно которой мы обречем себя на попытки понимания того, как и каким именно образом оно совершается. Таким образом, для нас здесь мышление будет представлять собой не «начало дедукции», но предмет, ради которого предпринимается индукция, исходящая из гипотезы о существовании допускающих их включение в общий класс множества явлений.

Аналогично и «сознание», хотя оно в качестве расширяющего мир своим присутствием и не приобретает в виду определенной для нашего анализа задачи такой уж безусловной значимости, мы также откажемся понимать представляющим собой определенную предметную форму и располагающим той отражающей подобную форму понятийной структурой, что подразумевает выделение определенного концепта. В нашем рассуждении мы будем исходить из того грустного опыта обсуждения выражаемого понятием «сознание» предмета, что фактически определял подобный предмет некоей не более чем статистически усредняемой субъекцией словоупотребления. Наше употребление имени «сознание» будет скорее предполагать ссылку на него как на некую стилистическую находку, нежели чем на строгое понятие.

Кроме того, мы полагаем для себя обязательным определить и то, что именно мы собираемся обозначить здесь в качестве предварительного или «исходного» понимания самой решаемой нами задачи. В предварительном порядке мы позволим себе понимать нашу задачу задачей поиска нечто «инструктивных начал» для философского мышления, а именно поиска той системы «ясных и прозрачных» рекомендаций, что предполагается в качестве именно источника универсальных критериев адекватности любого как философского рассуждения, так и выделения проблемы. Причем именно такой системы критериев, что допускала бы понимание рассуждения практически независимым от реальности его выполнения: в нашем видении собственно последовательность рассуждения в такой мере будет позволять ее понимание строгой организацией, что и успех или неудачу рассуждения здесь определенно появится возможность понимать именно зависимыми от всего лишь условия «достаточности посылок». Мы как бы предпримем здесь попытку сформулировать принципы специфической практики «не допускающего претензий ведения философского рассуждения»: философское рассуждение обладает свойством сходимости в такой степени, в которой достаточны определяющие его аксиомы (само оно ничего не вносит потому, что «допускает выполнение по правилам»).

Причинами же появления самой идеи проверки соблюдения дисциплины мышления мы позволим себе назвать хорошо знакомую философствующей публике ситуацию освоения современной философией новых видов категориального аппарата, тех же новых формаций (норм, категорий) «аутисты», «квалиа» или, например, «деконструкция». Именно ситуация наводнения философии подобными новациями и потребовала понять, в какой мере собственно рассуждение допускает его понимание независимым от тех ситуативных рамок, в которых и протекает мышление выдвигающего конкретный норматив философа. Для нас, таким образом, дисциплина мышления будет пониматься еще и своего рода инструктивным аппаратом, позволяющим определять, в какой же мере обеспечивающее вычленение в составе действительности некоего явления рассуждение состоятельно «в качестве рассуждения».

Наконец, во вполне определенном отождествлении нуждается здесь и специфика того, предмет какой именно философии мы намерены рассматривать. Намерены ли мы здесь подразумевать нечто гипотетическую «правильную философию», или подобный концепт следует понимать не имеющим никакого отношения к настоящему рассуждению? Или, положим, мы предполагаем построить наше рассуждение на основании, что возможно и представление о нечто лишь стремящейся к «упорядоченному мышлению» философии? Как мы позволим себе допустить, нам не придется говорить здесь о философии, мыслящей себя или служащей источником «правильных» ответов, и, следовательно, определяющей себя «правильной» философией. Но мы будем стараться строить наше рассуждение именно относительно некоторой «упорядоченно мыслящей» философии, подразумевая ее способной именно к такого рода практике ведения рассуждения, где она в этом ее рассуждении не допускала бы выхода за пределы возможности данного рассуждения, то есть, не нагружала бы его избыточной проективностью.

Поскольку на этом мы позволим себе завершить этап изложения суммы посылок нашего анализа, то далее его фокус мы перенесем уже на предмет всевозможных гипотез, выдвигающих те или иные позволяющие дисциплинировать философское рассуждение принципы.

Как ни странно, но высказанное нами в завершающем фрагменте вводной части намерение обратиться непосредственно уже к анализу свойственных самой философии описывающих реализацию в ее же практике «дисциплины мышления» гипотез вряд ли вообще позволит его реализацию без определения предмета того, что именно позволяет или обеспечивает дисциплина мышления. Или - нам, чтобы начать предполагаемый нами анализ, требуется определить, как именно соблюдение требования поддержания дисциплины рассуждения изменяет характер собственно выстраиваемой модели. Или, иным образом, как именно собственно модель зависима от характеристики произвольности используемой для ее реализации аргументации. На наш взгляд, сама по себе модель настоящим образом практически не определяет, каким именно образом происходит ее пополнение конкретной аргументацией (конкретными свидетельствами и конкретными спекулятивными конструкциями), и, будучи еще в какой-то мере и продуктом подобного наполнения, не всегда одинаковым образом исполняет возлагаемую на нее функцию представления действительности. Данный тезис достаточно просто подкрепить определенной грубой иллюстрацией, вспомнив нередко встречающуюся ситуацию блокирования понимания некоей модели недостатком конкретных примеров действия данного теоретического положения.

Потому и оптимальной для нас последовательностью проведения данного исследования мы позволим себе признать включение в него на настоящей стадии и анализа влияния качества аргументации на взгляды отстаивающего некие позиции участника диспута. Что именно следует ожидать от подобного рода аргументов, и каковым должно оказаться их восприятие сознанием участника диспута, дабы подобные аргументы могли бы изменить свойственное ему понимание определенного предмета? С одной стороны, конечно же, «адресом» подобной постановки вопроса оказывается именно аспект качества используемой аргументации, но, с другой, и условие открытости сознания обсуждающего, находящего в себе силы признать недостаточность ранее разделяемых им представлений. Чтобы понять существо такого явления как принятие обсуждающим или выражение им согласия с определенной аргументацией, мы позволим себе построить здесь следующую модель.

Положим, существует некто алхимик, что в качестве обладателя определенного понимания, если опираться именно на показывающую его создателем свойственных ему суждений характеристику, в большей степени логик, нежели эмпирик, и, кроме того, ему характерна еще и открытость для проявления под воздействием некоторого обобщения многочисленных эмпирических фактов сомнения в самих принципах алхимии. Последние, дабы не вдаваться в детали мы откажемся уточнять. Однако в целях исключительно нашего рассуждения мы позволим себе условно сформулировать подобные принципы следующим образом: вещество является «живым», не обладает стабильным вещественным составом, равно как и энергия так же представляет собой нечто «вещество». Зная тогда присущую подобному «алхимику» склонность доверять проводимым нами исследованиям и принимать логическое обобщение обнаруживаемых фактов, мы в нашей беседе с ним и предъявим ему подобного рода аргументацию.

Итак, опровергая приведенные выше «тезисы» алхимика, мы предъявим ему те проделанные нашей лабораторией исследования, в которых нам на огромном множестве химических препаратов удалось определить, что для набора простых химических веществ, в современном понимании, «химических элементов», справедливо правило невозможности их утраты. Переходя в связанное состояние и образуя продукты реакции пусть даже и в другой фазе состояния вещества, простое вещество позволяет путем разложения получаемого соединения вновь получить его чистую субстанцию. Если процесс относительно несложен, то данные вещества позволяют получать их в практически равных исходному количествах. Равным образом нагрев и охлаждение, проведение реакции с затратой тепла и ее выделением, не приводят к изменению суммарной массы продуктов реакции и исходных веществ, что сохраняет справедливость практически в отношении каждой испытываемой субстанции. Если тогда придерживающийся собственных принципов алхимик готов будет признать корректность поставленных нами опытов, достаточность выборки и корректность высказываемых обобщений, то у него не остается никакой другой возможности, кроме признания правильности предъявленного ему эмпирического опровержения представлений алхимии.

Данная модель позволяет нам, хотя бы и в предварительном порядке, определить принципы признания участником диспута качества состоятельности за некоторой опровергающей его воззрения аргументацией. Статус подобного рода качеств, конечно, основывается на присвоении характеристики правильности задаваемым используемыми основаниями конфигурации и структуре, характеристике достаточности выборки, равно и признаку корректности выполняемой на основе подобного рода исходных условий спекуляции. Если диспутирующий признает наличие в предъявляемой ему аргументации правильности трех указанных здесь позиций, то этим, фактически, он и обязывается признать корректность непосредственно следующих из приводимых ему посылок и порядка их приведения выводов. Подразумевая далее подобное важное для нашего понимания начало, мы и позволим себе приступить к исследованию предмета возможно характеризующей философское познание «дисциплины мышления».

Однако то нетерпение, что и подталкивает нас начать анализ избранного нами предмета, как бы то ни было, но встречает и препятствие в виде проблемы различия между аспектом дисциплинирующего и методологического начал философского рассуждения. Что именно было бы правильным понимать под предметом методологии философского анализа, и какого именно рода содержание подобное методологическое начало способно вносить в рассуждение помимо требования соблюдения определенной дисциплины рассуждения, и чего оно, что так же вполне возможно, лишает философское рассуждение в силу некоторой коренящейся в подобной системе требований произвольности? Ответ на данный вопрос возможен, если существует и возможность определения принципа, устанавливающего специфику такого предмета как корпус прилагаемых к рассуждению методологических требований. Итак, в чем же способна состоять специфика методологической рационализации как непосредственно философских представлений, так и формирующей их интерпретации?

Методологическая рационализация как таковая представляет собой практику задания определенной конфигурации комплексу требований, определяющих порядок формирования представлений и совершения над ними трансформирующих или модифицирующих актов. Данные требования, в своей основе, представляют собой именно требования ограничения, исключающие некоторые возможности совмещения наличия или порядка и предлагающие взамен подобной свободы некоторый рекомендуемый стандарт фиксации определенных комбинаций и совершения процедур. В научной или практической сфере подобная нормативность оборачивается системой требований подготовки препарата или исходного положения, как и введением определенного порядка совершения поступка, посредством которого порядок выделения начальных условий и позволяет его дополнение порядком совершения операций над теми же первоначальными и производимыми из них условиями. Методология физики исключает, например, в некоторых задачах возможность рассмотрения объекта не на положении материальной точки или, подобным же образом, не на положении обладающей абсолютной качественностью телесности (абсолютной твердостью, например). Методология химии - та исключает применение своих правил к лишенной чистоте химической форме, методологические начала биологии - требуют анализа видовых, но не гибридных форм. Так обстоит дело на уровне подготовки данных, когда на уровне операции, эксперимента или спекуляции методологическое ограничение заключается в требовании выделения «чистого» в смысле объявленного процесса фактора воздействия, полного завершения события, учета равновеликих в смысле поставленной задачи морфизмов и т.п.

Философия же образует нечто разнообразные системы традиций, именуемые в ней «философскими школами», также практикующими предъявление требований, вынуждающих к следованию неким правилам подготовки данных и ведения рассуждения. Однако уже в философии специфика методологического начала будет заключаться не в необходимости выделения нечто «чистой природы», но в специфике порядка построения взгляда и специфике порядка переоценки такого первично выделяемого, что будет вести к обретению последним рационализированного вида. Отсюда философскую методологию следует понимать методологией контура вычленяемой данности, - кому «сознание», а кому и не более чем «психика», - и методологией совершения метаморфизма не как представляющего собой нечто «вообще» метаморфизм, но именно как представляющего собой вполне определенный метаморфизм. Так для одного философского направления сознание будет представлять собой образец не вполне свободного (хотя, в некоторых случаях, и вполне) построителя «образа», когда для другого - не более чем место размещения сторонне, фактически пассивно инициируемого «паттерна». Точно так же в одной философской традиции «эйдос» будет признаваться притягательным началом вещественного, когда в другой уже вещественное займет положение анархически свободного построителя эйдосов.

Практически повторяющий предыдущий подход используется философским рассуждением и при совершении актов закрепления собственной спекулятивной практики. Подобная практика так, как ее и ограничивают всевозможные философские школы, либо приравнивается объявлению преобразования несвободным и производимым в порядке прохождения некоей фиксированной «траектории», либо сводится к осознанию доминирующих над любыми спецификами условий совместимости или несовместимости, либо объявляется требующей от высказываний представлять собой отображения наблюдаемого, либо образуется как склоняющая к видению этого же наблюдаемого отображающим спекуляцию (эйдетику), либо определяется требующей от высказывания быть эквивалентным установлению обязательных связей, что предлагает, например, концепция «противоречия», либо строится как равная предположению, признающему направленность данности на мир, что пытается делать эмпиризм, либо, иначе, видится равной пониманию системы процессов как захватывающей феноменальное хаотичности, либо же признается означающей декларацию соответствия тех же самых процессов образованным в рамках определенных видов природы классов нормативным началам. Таким образом, характеризующий ту или иную философскую методологию уровень ее исходных данных позволяет ей представлять собой именно средство задания обязательности предметной картины, когда характеризующая ее практика преобразования - определять обязательность «построения» и «ведения» операции.

Все это говорит о том, что как налагаемая какой бы то ни было философской методологией «сетка» исходных данных, а равно и ею же налагаемые требования порядка выполнения операций играют роль причин возникновения возникающих в воспроизводимой картине лакун, поскольку они явно допускают и утрату согласованности с требованиями рациональности представления. Требования же рациональности следует понимать равнозначными предположению о реализации именно такой конфигурации моделирующего представления, что определенно невозможна без совмещения уже нескольких налагаемых сеток, или, в другом случае, невозможна без обязательного выполнения разнородных по своей природе операций преобразования. Тогда противоречащим дисциплине мышления влиянием на философскую спекуляцию условием ее излишней методологической нагруженности мы позволим себе определить нечто игнорирующий порядок ведения рассуждения, как и, напротив, некий избыточно вовлекающий порядок рассуждения. Отсюда дисциплинирующим, но только в отношении, в котором он противопоставлен методологическому, мы будем понимать исключительно порядок, предзаданностью которого служит исключительно предзаданность самого рассуждения, а не чего-либо внешнего по отношению данного рассуждения. Для нас, таким образом «дисциплинирующий порядок» рассуждения будет представлять собой именно порядок, «сама логика» которого основана на объявлении подобного рассуждения самоценностным и самостоятельно избирающим нужные ему ограничения вне каких-либо сторонних установлений. Конечно, подобный принцип можно понимать несущим избыточно широкую и разнообразную проективность, и потому мы и будем понимать возможным в философии «дисциплинированным» рассуждением, основывающимся на введении разумной самоценностности задачи именно рассуждение, что отличается таким именно построением, что как собственно задача доминирует над любыми сторонне привносимыми установками. Другой порядок, где вне адаптации к ходу решения уже установки будут провозглашаться доминирующими над задачей, мы будем понимать случаем проявления фактически противоречащего дисциплине мышления методологического абсолютизма.

Теперь для нас настал черед обращения к новой существенной в смысле решаемой нами задачи проблеме, и таковой вновь оказывается вовсе не собственно предмет нашего рассуждения. Предметом нашего внимания окажется теперь ситуация фактического лишения рассуждением самое себя предметности, наступающая в силу подчинения рассуждения нечто, лишающего такое рассуждение собственно обеспечивающего его предмет выбора. Если не обращаться здесь к неким уже архаичным способам рассуждения, видящим во всем проявление сверхъестественного, то более близким историческим примером можно понимать тот же самый марксизм с господствующей в нем идеей доминирования в социальном развитии конфликтного начала («классовая борьба»). Причем важно понимать, что само собой конфликтное начало вовсе не отчуждено, и даже много что способно определять для социального развития, но замыкание всех аспектов социального развития именно на него одного трудно пронимать обоснованным. Фактически то же самое можно сказать и о феноменологической философской концепции: фактически она посягает на приписывание свойства круглости конкретному именно данному материальному объекту «шар», хотя очевидно, что куда более рациональным решением здесь будет являться введение индифферентного относительно множества воплощающих подобное свойство материальных сферических предметов формализма «круглая поверхность».

Именно поэтому мы и позволим себе увидеть метод своего рода обязывающим рассуждение «диктатором», вынуждающим нас, если, в частности, мы ведем речь о феноменологическом методе, адресовать свое обращение только некоему конкретному сферическому телу, но не вездесущему и индифферентному к средствам его материального воплощения свойству «круглая поверхность». В подобном отношении показателен пример т.н. «народной науки», в частности, самодеятельных попыток построения лингвистической теории, называемых конвенциональной лингвистикой «лингвофричеством». Лингвофрик рассматривает лингвистические структуры с позиций своего рода заведомо назначенной им предопределенности, не выделяя, например, частей слова, но понимая фонетическую структуру лексемы на положении стойкого и замкнутого самое на себя образования, но не, что имеет место в действительности, единства, образованного корнем слова и соответствующим мужскому или женскому роду падежного окончания и т.п..

В смысле решаемой нами задачи наличие свидетельств, позволяющих указать на существование не вполне состоятельных практик построения систематически развитых представлений (науки), и подтверждает ту оценку, что если в качестве постановщика задачи выступает не практика свободной рефлексивно построенной ассоциации важных в смысле анализируемого предмета аспектов, но некое обязательное выделение уже «заведомо» названных здесь значимыми аспектов, то в подобного рода случаях, так или иначе, но имеет место ситуация практически неизбежной неполноты выборки. Отсюда метод, и, как нам представляется, такое определение равно справедливо как в отношении философии, так и в отношении науки, если появляется необходимость в его использовании в качестве постановщика задачи, должен быть привлечен в подобное решение не в качестве безусловного, но именно в качестве условного постановщика задачи. Хотя здесь нельзя исключить и ситуацию, когда произвольно избранный метод «адекватен задаче», и объем ее условий оказывается достаточен в смысле именно возможности получения окончательного решения. Но не исключено и другое положение вещей, при котором некоторый метод обеспечивает решение лишь этапа, стадии, составляющей или отдельного направления задачи, и тогда подобный метод будет нуждаться в его определении как нечто сопоставимого с объемом условий решаемой задачи. Мы в нашем последующем рассуждении будем понимать, что если метод не выводится на положении «условного постановщика», не вводится в сопоставление посредством приложения критерия запрашиваемых им условий задачи с полным объемом реально допускающих их выделение условий, то подобная небрежность нарушает дисциплину мышления тем, что обуславливает некорректное определение объема выборки. Отсутствие у некоего реального рассуждения способности к осознанию метода в качестве лишь «условного» постановщика задачи, приводит к тому, что достигаемое им решение, если оно вообще достигается, остается лишь решением, принимаемым в отношении частного аспекта задачи в целом.

Полученные уже нами результаты анализа проблемы дисциплины мышления в философии и позволяют состояться в нас ощущению открывающейся перед нами свободы обращения уже непосредственно к анализу концептов, понимаемых некоторыми представителями философского знания в качестве нечто тождественно выражающего реально присущую философскому рассуждению специфику дисциплины мышления. И начнет этот наш анализ тот предопределяемый отличающей нас интуицией шаг, что заключается в критическом осмыслении некоторого высказанного одним из наших оппонентов тезиса. Существо данного утверждения заключается в видении философии деятельностью по изложению некоторого понимания на основании не более чем литературного стандарта (определенных правил грамотности, соблюдения стиля и т.п.). Или, как буквально и выразил свое понимание наш оппонент, «в современной философии, в том виде, в котором она сейчас существует во всем многообразии своих направлений, принципы «дисциплины мышления» формулируют[ся] законами и принципами [построения] текста, в том числе и стиля!» Или, мы позволим себе здесь следующее интерпретацию данного понимания, речь идет именно о принципах, настаивающих на внятном, с учетом характера задачи, описании некоторых сложных предмета, интерпретации или отношения.

Попытаемся тогда раскрыть данный тезис посредством некоего наделенного несколько большей подробностью тезиса. С нашей точки зрения, подобная норма позволяет выразить ее и посредством следующей формулы:

С точки зрения современной философии присущие ей принципы «дисциплины мышления» формирует непосредственно стандарт представления текста, включая сюда и комплекс специализированной стилистики. Любое рассуждение, как бы оно не строило собственный порядок, исключительно в условиях соблюдения определенных принципов построения текста и придания ему требуемой стилистики, способно удовлетворить действующей в философии норме «дисциплинированного» мышления.

Предположим тогда, что некий наделенный литературным даром и ясностью мышления человек пребывает в состоянии, как в наше время укоренилась привычка определять подобные состояния, генерации «потока сознания». Положим, данный человек наделен способностью литературно внятно, с соблюдением определенного порядка рубрицирования повествования (выделения глав, разделов и т.п.) передавать понятным читателю языком нечто проносящееся в захватывающем его сознание «потоке». Причем передавать не просто некоторым произвольным образом, но передавать так, чтобы литературные особенности его рассказа в точности соответствовали бы основным отличающим массив философской литературы литературным качествам. Таким образом, данное наше рассуждение фактически фиксирует положение, гласящее, что читабельность некоего текста в смысле его упорядоченности, ясности и привычности для «философски натренированного» глаза определенного читательского контингента и представляет собой норму «дисциплины мышления» для философского рассуждения.

Тогда мы позволим себе попытку поиска ответа на вопрос: что может произойти в случае, если философия таки признает правильность именно подобной, назначающей условие «дисциплины мышления» нормы? Не предоставит ли подобное согласие возможности построения некоторого сугубо приблизительного прогноза развития подобной ситуации? Скорее всего, первым, причем весьма и весьма вероятным следствием подобного положения следует понимать фактическое существенное расширение корпуса философского знания. Способных к занятию подобного рода литературным творчеством, раз мы уж никак не ограничиваем его предмет, найдется достаточно существенное количество, причем еще и в условиях, фактически исключающих саму возможность введения каких-либо критериев сопоставления множества всевозможных описаний, исключающих, следовательно, в отношении философского текста и введение каких бы то ни было принципов предметной селекции. Результатом развития подобной ситуации очевидно и явится образование несвязно размножающегося множества подобного рода «качественно написанных» текстов. Философия отсюда обратится нечто «свободной коллекцией» суждений по поводу разнообразных предметов, что на положении интерпретаций подобных предметов не будут или не обязательно будут сопоставимы друг с другом, поскольку условием отбора будет признана лишь достигаемая подобными текстами достаточность литературного качества.

Отсюда философия фактически испытает судьбу ее перерождения в своего рода анархическую форму активности по внятному донесению до аудитории впечатлений литературно одаренных авторов в отношении всех любых случайно интересующих их предметов. Как нам представляется, подобная перспектива, мы обозначим ее под именем деселекции значимости интерпретации, уничтожит само философствование как практику организованной рефлексии, осознанного выделения существенного, и нам следует признать, что приведение норматива «дисциплины мышления» к подобному содержанию просто исключает признание его уместности. Вряд ли литературное качество, если уж речь идет не о фактически полном его отсутствии, можно будет использовать даже и в качестве выделяющего некоторую частную специфику дисциплины мышления критерия, поскольку философия в большей степени все же представляет собой знание, но не нечто тривиальный «рассказ». Держа теперь в уме данный полученный нашим рассуждением опыт, мы обратимся к следующей предложенной нам версии представления, описывающей предмет достаточной для философствования дисциплины мышления.

Рассмотрев своего рода чуть ли не щеголяющую демонстративной наивностью идею исключительно «литературной природы» присущей философскому рассуждению дисциплины мышления, мы обратимся теперь к анализу более взвешенного, рационального и своего рода «практического» истолкования подобной специфики. Подобный набор качеств мы признаем отличающим именно такого рода понимание, что вкратце позволяет определить его принципом «опоры на традицию». Основание подобной интерпретации представляет собой именно идею сугубо эмпирически выработанного прогрессом философствования состояния дисциплины мышления, способного, скорее всего, на основании условного комплекса критериев судить о признаке философичности того или иного рассуждения и толкования. Если несколько упростить данный принцип, то его следует видеть представляющим собой своего рода компаративистское начало сопоставления некоей конкретной философской интерпретации с уже имеющимися образцами философских решений или толкований.

Пример же данного понимания мы заимствуем из одной данной другим нашим оппонентом оценки, где этот наш оппонент сформулировал следующее решение подобного принципа «согласия с традицией»:

… думаю, связью с философской традицией, отнесением к классике. Мне кажется, это такой имплицитный критерий.

…

… думаю, действительно нельзя точно сказать, какой он, эталон. Зато можно назвать просто отдельных и всем известных авторов. Какие-то топы философской мысли, с ними связанные (то, к чему сводится сейчас школа - авторы-звёзды и топы-мысли). Вот если современный текст коррелирует с ними - значит, он философский (ну или квазифилософский, графоманский - сейчас не обязательно границу тут проводить). Нет, не удаётся найти связь - значит, нет.

Итак, исходно формируемое некоторой социальной средой восприятие определенной группы текстов или рассуждений на положении «философских» отображается далее в возможности сопоставления с данными принятыми за эталоны уже других текстов в отношении, что именно подобная идентичность допускает признание последних собственно «философскими». Подобный критерий, с одной стороны, не так уж и плох, но, с другой, недостаточен уже самой присущей ему способностью представлять собой… посыл, приводящий к бесконечной последовательности «воспроизводства похожести». Понять этот любопытный аспект поможет нам следующий фрагмент все той же дискуссии.

Мы предложили автору данного тезиса выразить его понимание и следующей данной уже нами оценке, допускающей возможность появления и такого сравниваемого, что, если принимать в расчет именно формальные стандарты, ничем не напоминает «эталонную» философию, но, с другой стороны, своей способностью отражения некоего более глубокого понимания также способно претендовать на статус философского. Возможен ли здесь отказ именно от формального метода «выделения сходства» и переход на использование иной меры, свидетельствующей, и свидетельствующей именно посредством некоторой аналогии, уровень «философского качества» некоторого «множества высказываний»? Наш собеседник выразил здесь следующий взгляд на возможность подобной перспективы:

Сильно сомневаюсь, что может существовать такая процедура, поскольку тут возникает регрессия в бесконечность такой философской саморефлексии. Но, однако ж, те же «профессионалы» (то есть освоившие «школу») видят, «гиде мопасян», то есть видят, насколько логичны привязки и насколько спорны натяжки. Ну а «внешним» можно предложить повариться в вареве философского академического сообщества - для развития «видения».

В конечном итоге рассматриваемое в настоящий момент нами решение следует понимать опирающимся пусть не на банальный «стандарт», но, фактически, на нечто сложную «систему» стандартов, в соответствии с чем множество отдельных культурных традиций способны формировать отличающийся относительной адаптивностью культурный вердикт в отношении некоторой формулируемой системы представлений. Здесь уже утрачивает свою обязательность принцип соответствия каждого входящего в подобную систему сегмента общей культурной традиции философствования, но вступает в действие другой принцип, а именно, «значимой выборки» подобных сегментов. Если пусть даже единственный подобный сегмент показывает свою ценность в части обнаружения в нем философской актуальности, то и, например, при наличии положения, когда остальные сегменты позволят оценить их как находящиеся «вне философской культуры», подобный вердикт не будет означать исключения в целом данного рассуждения из корпуса философии.

И тогда данное прилагаемое к предмету определяющей философствование «дисциплины мышления» толкование, исходящее из того, что «полная определенность не обязательна, но гибкость - желательна», так же, как и рассмотренное ранее, можно понимать своего рода наделенным расширительностью. Только началом сбора уже данной «коллекции» послужит теперь не критерий «грамотности изложения», но иной принцип - совпадения «резонирующего» начала. Однако следует понимать, что всякое уважающее себя философствование способно предоставить практически уйму подобного рода «резонирующих» начал, и пусть теперь далеко не в том же порядке, что и в случае «грамотного» описания, но и здесь, подбирая «ключик» соответствующего «резонанса», мы получаем возможность практически бесконечного расширения корпуса философии. Однако отрадную уже в подобной ситуации картину явит сама возможность наблюдения «вектора» или векторов подобного распространения, чем успешно и занимается в наше время фактически вытесняющий философию историко-философский анализ. Философия здесь как бы обращает себя традицией склонного к самоформализации вида умственной деятельности, но и, тем не менее, формализует себя как своего рода связанную именно провокативным или резонирующим видами подобной общности. Философия становится здесь фактически формальной, но формальной именно на основании нечто характеристики «имплицитная формальность».

Наконец мы позволим себе обратиться к предмету того, что именно могло бы позволить философии извлечь необходимое определенному рассуждению дисциплинарное начало, представляй собой такое рассуждение нечто проекцию внешнего самому философскому рассуждению начала идентичности. Основная, свидетельствующая о небессмысленности философского рассуждения характеристика способна появляться здесь уже потому, что подобный подход «саму реальность» условно видит избирающей нечто «определяющее» ее начало. Или - подобный подход уже ориентируется на способность подобного определяющего начала представлять собой превращение одной из характерностей реального в занимающее доминантное положение «более реальное», если сравнивать его с другими возможными характерностями. Примеров такого рода мировоззренческих проекций несть числа, - материализм, диалектика, феноменология, идея духовного опыта, даже своего рода «чистый» онтологизм. Подобного рода ситуацию мы и позволим себе определить как осознание действительности как таковой на положении именно «поля», равно позволяющего произрастать как пшенице, так и плевелам. Отсюда всякая подобного рода концепция будет видеться нам концепцией нечто «агротехники», или предполагающей население мира именно такого рода данностями формой уже «рациональной» селекции, обеспечивающей выделение именно «правильных» составляющих образующей мир структуры.

Причем подобное решение исключает его состоятельность вне того его очевидного отличия, когда некие возможности или виды действительного подвергаются дискриминации в сравнении с некоторой доминантной или «истинно наполняющей» действительность формой. Так, в материализме материальный формат служит неким «истинным» наполняющим действительность началом, когда численные структуры в дискриминирующем их порядке определяются данной философской традицией не более чем на положении отношенческой «составляющей» той же располагающей именно абсолютным смыслом «реальности материального». Отсюда связывающей философское рассуждение «дисциплиной мышления» подобные форматы склонны понимать уже чистоту поддержания условий культивирования характерного для них понимания, сводящегося к недопущению, исключению или уменьшению влияния ошибок в обозначении.

Тогда, с одной стороны, данной методологии сложно будет отказать в некоторой аналитической «силе» именно потому, что она, все же, позволяет развивать в ней способность построения нечто «однородного поля» представлений, универсализуя все действительное посредством введения некоторого обязательного формата. Подобный принцип, как бы то ни было, но позволяет понимать его представляющим собой нечто «сильное» начало дисциплины мышления, однако позволяет и его признание одновременно вносящим в подобного рода порядок рассуждения и некий «скрытый» дефект. Последний, а именно фактически отличающее всякую конкретную реализацию подобного принципа пренебрежение реальной сложностью мира обуславливает появление процедур на деле бессмысленного рассуждения, строящих собственную модель именно в некотором определенном порядке не потому, что именно она в подобных конкретных условиях и требует такой ее реализации, но потому, что порядок такого решения задан собственно идеей некоего признаваемого «универсальным» построения. Стремящееся к универсализации своего порядка мышление, конечно же, допускает его понимание «дисциплинированным», но своего рода уже бессмысленно дисциплинированным, то есть (специфическим образом) дисциплинированным на уровне процедуры, но лишенным дисциплины на уровне постановки проблемы.

С одной стороны, подобный подход открывает перспективу обнаружения присущей действительности разнотипности форм, и, одновременно, и пренебрегает таким представлением в пользу условно понимаемой как «истинная» единственной формы. Здесь с приданием дисциплины действию утрачивается дисциплина селекции и дисциплина точности передачи образа действительности в отличающем любую воспроизводимую картину многообразии. Однако, тем не менее, подобная форма уже представляет собой вариант построения мышления в философии как формат некоторой спекулятивной однозначности, основанной на задании безусловных характера выделения данных, характера операции и характера представления результатов. И одновременно же подобного рода обязательность обращается необязательностью точного воспроизведения начальных условий, обязательно понимаемых здесь уже не «буйством» дикой природы, но узнаваемых как «ухоженность» культурной делянки. Подобного рода «дисциплина мышления» для философского рассуждения даже и представляя собой уже истинную его дисциплину, оказывается формой дисциплины всегда именно частного порядка.

Выделение нами пусть даже и ограничивающейся не более чем «процедурой» формы присущей философии дисциплины мышления позволяет далее рассмотреть следующую, пусть не подлинно совершенную, но уже в определенной мере «развитую» возможность обременения философского рассуждения условием поддержания некоторой дисциплины мышления. Мы собираемся обратиться здесь к положению, обуславливающему выбор некоторой картины и налагаемого на нее анализа ссылкой на вполне определенное предпосланное данному рассуждению «задание». В случае соблюдения подобной предустановки рассуждающий исходит из присущего ему осознания, что некоторая задача нуждается в ее раскрытии именно на положении «когнитивной», или, в другом случае, на положении выражающей онтологическую специфику именно неживой природы. Задача, таким образом, из «задачи вообще» приобретает принадлежность определенному типу задач, что безусловно позволяют характеризовать их принадлежащими либо некоторому классу задач, либо классу требований к решению задач, либо, наконец, классу выделения отличающих анализируемые сущности характеристик. Поэтому в подобной задаче ссылки на наличие некоторого существования, некоторого изменения или некоторой возможности «представления в другом виде» выделяются уже не на положении «произвольно подставляемых», но на положении тех, подстановка которых обусловлена приведением некоторых оправдывающих подобное решение аргументов.

Подобное положение и определяет далее порядок, в силу которого философ, располагающий некоторым объемом условий задачи, этим фактически и обязывается к фиксации данного объема условий на положении «консервативного», как и обязывается допускать расширение или изменение подобного объема лишь при условии предъявления категорических, но никак не «слабых» вынуждающих к модификации требований. Данный способ философствования невозможен без построения особой, причем достаточно жесткой системы допускающих их решение задач, равно как и невозможен без построения системы критериев, определяющих правомочность «закрытия» (или «снятия») каждой из числа данных задач и построения уже ее возможных заместителей. Подобного плана систему философствования отличает, конечно же, весьма высокий уровень сложности, и здесь практически удовлетворяющей показанным нами требованиям можно понимать единственную философскую концепцию - а именно восходящую к Аристотелю схоластику, какая бы степень условности не отличала бы ее отдельные решения. Исключительно подобный порядок построения рассуждения и способен обеспечить возможность обращения к таким важным аналитическим инструментам как установление круга задач, фиксация метода рассуждения и констатация смысла искомого решения. Здесь даже марксизму с отличающей его вторичной по отношению практики научного познания методологией не удалось продвинуться до обеспечивающего подобную строгость и дисциплину мышления уровня.

Представленное выше понимание мы позволим себе определить видящим схоластику практикой разрешения условно «нормализованной» задачи, задачи, в существе своем осознаваемой на положении выделенного на некотором предметном материале состояния конкретной неопределенности. (Здесь нам следует обратить внимание читателя на фактическое избрание предметом нашего рассуждения именно некоторой условной «идеальной», но не часто довольно небрежной реальной схоластики.) Именно подобное, выделенное в подобной, вполне четкой конфигурации состояние неопределенности и позволяет приложение к нему определенных методов его разрешения, что «в качестве методов» уже удостоверены в способности обеспечить разрешение подобного рода проблем. Рассуждающий, в случае принятия им подобных требований дисциплины мышления, в определенном смысле обязывается к совершению всякого следующего шага своего анализа лишь на основании выделения посылок, фиксируемых им на условиях «исходя из». Исходя из конфигурации задачи, решающий ее философ соглашается с использованием для ее решения определенного метода, далее, исходя уже из хода решения, понимает возможным и дополнение объема значимой специфичности некоторыми внешними присоединениями, а исходя из констатации неразрешимости, уже позволяет себе модификацию исходных условий задачи. Основываясь же на результирующих данных и возможности их употребления, он получает возможность наделения таких данных определенной спецификой их представления. Мыслитель в ограниченности собственного мышления подобными процедурными требования всегда формалистично будет связывать себя условиями, которые и будет признавать принадлежащими предыдущему этапу его рассуждения.

Казалось бы, здесь именно нам и удалось получить практически идеальную формулу дисциплины мышления для философии. Но подобный порядок как эффективный способ реализации мышления фактически продолжает оставаться ограниченным определенным кругом требующих решения задач. А именно задач, что выделены на положении упущенных из виду при построении некоторой универсальной классификации, относительно которых в принципе уже определена возможность понимания всех обобщающих и задающих характер интерпретации требований. Когда же подобным образом ограничивающее себя мышление встречает не попадающую в подобные заданные некоторой классификацией основные условия задачу, то оно здесь, лишая себя права на принятие произвольных допущений, собственно и закрывает перед собой возможность поиска решения уже допускающей подобную постановку задачи. Именно поэтому мы и позволим себе констатировать, что методику, заключающуюся в поддержании привязанной к фиксированной классификации строгой дисциплины мышления, следует понимать ориентированной лишь на решение принадлежащих некоему ограниченному кругу задач. Отсюда подобную методику просто невозможно признать универсальной, несмотря на характерную ей несомненную добротность собственно и определяющих ее оснований.

Однако нам сложно будет признать проделанный нами анализ предмета «дисциплины мышления в философии» полным, если мы обойдем вниманием еще один существенный аспект данной проблемы. Возможность упорядочения философского рассуждения позволяет обеспечивать ее не только посредством использования способа «прямого задания» соответствующего порядка, но и посредством использования и неких косвенных процедур наложения необходимых ограничений. В подобном отношении философия, фактически, вовсе и не будет испытывать необходимости во введении каких бы то ни было норм дисциплины мышления в случае, если проявит определенные способности в определении объема требований, фиксирующих особенности содержания, достаточного для построения нечто структурированного ответа. О чем же именно могла бы идти здесь речь? В частности, мы подразумеваем здесь тот отличающий те же точные науки и фактически методологически идентичную им физическую теорию порядок, в силу принятия которого они позволяют себе предопределять характер ответа на некоторые ставящиеся в рамках данных видов познания задачи. «Ответами», как предмет подобного рода «ответов» позволяют себе понимать подобные формы познания, служат такие варианты результирующей констатации как доказательство теоремы, или определение корней уравнения, или вычисление значения функции, или нахождение определяемой для некоторых физических условий меры. Здесь ни один из подобных ответов не обладает произвольным характером именно в силу его обязанности подлежать заведомому определению в отношении раскрываемых с его помощью представлений либо оценок, а именно заведомого определения того, в каких конкретно показателях или видах соотнесения определяется для данной задачи получение подобного рода «ожидаемого» ответа. И мы, в нашем желании повторить отличающие подобный подход принципы, намереваемся поставить здесь вопрос о способности и философии к созданию ее собственных концепций «ожидаемого ответа».

В подобном отношении нам следует обратиться к попытке поиска ответа на вопрос, допустимо ли и для прибегающей к некоторой постановке задачи философии ожидать получения вполне определенного ответа, необходимого ей в смысле некоторого использования подобных оценок пусть не при ведении некоторой практической деятельности, но, положим, при построении некоторой очередной модели? Позволительно ли предположить то положение вещей, когда некий мыслитель, получив в свое распоряжение, воспользуемся следующим типичным примером, некоторое представление или модель «сознания», переустраивает эпистемологию на основе задаваемых данным представлением принципов? Насколько, в действительности, некоторые стоящие перед философией задачи способны приобретать определенную перспективу их решения, обеспечиваемую наличием понимания уже неких иных, ранее исследованных проблем? Или, если окончательно упростить собственно формулировку данного вопроса, насколько философское рассуждение допускает его подчинение нечто «дискретно-последовательному» порядку?

Традиционно, как можно судить на основании множества реальных примеров философского анализа, философии редко когда характерен именно некоторый дискретно-последовательный порядок. Но на периферии философского мейнстрима, где находят себе место ряд, вполне возможно, что и маргинальных в смысле философской традиции в целом философских направлений, склонных к воспроизводству в рассуждении методик естествознания, такое все же имеет место. Вновь мы приводим здесь пример хорошо знакомого части наших читателей марксизма, что, по крайней мере, хотя бы провозглашал предварение своих выводов о революционной тактике выводами, свидетельствующими о классовом портрете конкретного общества, или включал в анализ когнитивной активности такое обязательное ему условие как несомненность материального механизма реализации. Но, к сожалению, присущее именно марксистской философии исполнение подобного рода приема отличала существенная грубость, - определяемые марксизмом как важные при решении определенных задач нормативы, та же «материя» в конкретно том виде, как она там и определялась, подвержены крайней расплывчатости. Но в принципе пример марксизма следует понимать свидетельством того, что практика пусть не ожидаемого ответа как такового, но ожидаемых некоторых «общих контуров» ответа все же пробивает себе дорогу в философии, пусть и вне в основном и определяющего ее развитие «мейнстрима».

Если же обратиться к поиску в философских анналах некоторой функционально достаточной модели, предполагающей возможность задания, уже на стадии постановки вопроса, и характера ответа, мы бы адресовали читателя к примеру уже достаточно известной, предложенной Е. Анскомб, модели выделения уровня фактов, предшествующих анализируемым, или модели, названной ее автором моделью «грубых фактов». Согласно данной модели, в некотором нераспространенном смысле факт наличия чека располагает в качестве определяющего данный факт «грубого» факта фактом собственно акта совершения покупки. Соответственно факт наличия чека способен, сам заняв нишу «грубого» факта, предполагать факт его предъявления кому-либо учитывающему расход наличности. Здесь очевидно, что если мы объявляем данный факт «грубым», то этим мы предполагаем наличие уже адресующихся данному факту иных фактов. И это фактически равнозначно введению нами позиции «строго ожидаемого» формата ответа. Но подобные модели пока что пребывают в стадии развития, когда реальное положение вещей таково, что предлагаемые философским опытом системы алгоритмов сложно еще понимать структурированными, то есть теми, для которых определенные алгоритмы можно рассматривать в качестве вступающих между собой в отношения алгоритмов, относящихся к «над-» и «под-» уровням.

Следовательно, мы вынуждены дать здесь фактически отрицательный ответ на вопрос о возможности для предлагаемых в философской традиции алгоритмов отвечать требованиям, что бы могли бы признать подобные алгоритмы источниками структурированного ответа. Но, с нашей точки зрения, достаточно поставить данный вопрос и, рано или поздно, но практика философского познания вынуждена будет представить и свое понимание подобного предмета.

Первой выраженной в заключение мыслью мы намерены назвать констатацию… фактической постигшей нас неудачи. Проделанный нами анализ реально не ответил на вопрос, чем же, если рассматривать ее применительно к философии и оказывается для нее нормативность «дисциплина мышления» или что для философии составляет собственно предмет дисциплинированного ведения рассуждения. Однако нам меньше всего хотелось бы понимать наши усилия напрасными. Выполненный нами анализ, пусть он и не принес определенного ответа, но, тем не менее, обозначил некоторую перспективу разрешения подобной проблемы. Нам, как мы хотели бы думать, удалось нашим анализом «проложить дорогу» тому любому повторяющему наш путь уже одним тем, что для него, хотя бы, наше исследование показало возможность определения первоначального контура подлежащего его рассмотрению предмета. Мы не готовы здесь предрешать, как именно наш возможный последователь изменит или определит приемлемую ему постановку задачи, но допускаем, что он вправе пересмотреть как уровень взятых нами за исходные условий, так и применявшийся нами способ анализа. Отсюда следует то, что мы видим наше решение не в качестве воплотившегося на положении «окончательного», но, в любом случае, в качестве одного из возможных, если прилагать используемые нами посылки, вариантов решения подобной задачи. Кроме того, на наш взгляд важным здесь следует понимать то обстоятельство, что нам удалось выделить несколько возможных паллиативных вариантов решения задачи «дисциплины мышления» в философии. Решая подобным, пусть «не истинным» образом, задачу поддержания у себя дисциплины мышления, философия тем самым налагает неизгладимый отпечаток на самое себя, фактически посредством подобного понимания навязывая своей практике определенный порядок мышления и определяя этим же и собственное выстраивание. И если смена тенденций или течений в философии обуславливает и регулярные изменения в подобном порядке, то тем самым философия как таковая и заслуживает того ее определения, что отождествляет данную познавательную практику в качестве еще не устоявшейся в самом отличающем ее корпусе предметов ведения.

И, наконец, нам хотелось бы выразить благодарность всем высказавшим нам собственное видение данной проблемы в ходе проведенной в электронном формате дискуссии о предмете «дисциплины мышления» в философии.