Философия истории

 - раздел философского знания, связанный с постижением смысла и закономернос­тей исторического процесса.

Соответствующий тип сознания активизируется в переходные, нестабильные эпохи, когда ру­шатся привычный уклад, казавшиеся незыблемыми учрежде­ния и проблематизируется само человеческое бытие. Фило­софия истории решает вопрос о соотношении прошлого, на­стоящего и будущего, сама постановка которого свидетель­ствует о неудовлетворенности настоящим.   Последнему противопоставляется либо прошлый «золотой век», что со­здает ностальгическую интенцию философии истории, либо чаемое будущее, что характеризует проспективистскую интен­цию. Применительно к историческому процессу философия истории решает две задачи онтологическую, связанную с ос­мыслением исторического бытия, и эпистемологическую, свя­занную с проблемами исторического познания. Принципиальным для философии истории является вопрос о ценностях Этот тип сознания является ценностным по пре­имуществу, т е судит историю по имени известного идеала. Здесь обнаруживается связь философии истории с традициями хрис­тианского телеологизма. Завоеванием последнего можно счи­тать избавление общественного сознания от давящего чувства слепого исторического рока, характерного для античной фи­лософии истории Христианский провиденциализм снабдил че­ловека определенными историческими «гарантиями» и внес в историю присутствие мощного морального начала. С тех пор в истории правит моральный разум, и все то, что впоследствии получило название закономерности исторической, скорее вы­ражает закономерность морально-религиозную конечное тор­жество Добра над мировым Злом. Именно такое, ставшее клас­сическим, выражение философия истории получила у Августи­на. Его можно считать основоположником философии исто­рии, впервые сформулировавшим три ее основные принципа о единстве судеб человечества в истории (впоследствии нашед­шем выражение в понятии всемирно-исторического процесса), о единстве — целостности и преемственности историческою процесса во времени, понимаемом как последовательное осуществление высшего замысла, об исторической ответственно­сти человека, выбор и действия которого влияют на качество исторического процесса. Несмотря на все последующие миро­воззренческо-методологические перевороты, связанные с дер­заниями Ренессанса, откровениями Реформации и секулярны­ми достижениями Нового времени, указанные принципы ос­тавались непоколебленными вплоть до новейшего, постмодер­нистского сдвига Все новоевропейские теории исторического прогресса представляли секулярную версию этих принципов, не затронутых по существу И только сегодня философия исто­рии получила вызов, ставящий под вопрос все основы и завое­вания христианского исторического сознания в его противо­поставлении языческой античности. Прежде всего, это вызов от новейшей культурологии, открывшей плюрализм культур и цивилизаций, а вместе с этим и возможность ревизии принци­па единства исторических судеб человечества. Сомнительные теории «конфликта цивилизаций», «золотого миллиарда», «Се­вера—Юга» и «четвертого мира» вряд ли смогли бы столь откровенно заявить о себе, если бы лежащие в их основе мироустроительные установки не получили легитимацию со сторо­ны культурологии, посягающей на духовное единство челове­чества посредством эксплуатации таких понятий, как менталитет этнокультурный барьер и др.

Вслед за культурологической ревизией общечеловеческих уни­версалии началась соответствующая ревизия универсалий прогресса уже на основе экологизма. С тех пор как были откры­ты «пределы роста» (см. Пределов роста теория), связанные с дефицитом планетарных ресурсов и экологическими огра­ничениями, классическая теория прогресса утратила многие из своих онтологических предпосылок. Когда экологические ограничения еще не были осознаны, эта теория наследовала максимы христианского универсализма перед Прогрессом, как и перед Богом, все равны. Мыслилась перспектива единого будущего человечества, совместно, хотя и не одновременно, прорывающегося в светлое будущее Но как только обнажи­лись «пределы роста» — скупость прогресса, даров которого явно не хватит на всех, стала проявляться тенденция сепа­ратного будущего для меньшинства, доказывающего свою из­бранность не по высшим критериям духа, а по критериям ры­ночного «естественного отбора» в глобальном «открытом об­ществе».

Не менее откровенной ревизии подвергся и принцип един­ства истории во времени. С одной стороны, в этом направ­лении работала постклассическая наука, придавшая обще­научный (следовательно, затрагивающий и историческое познание) статус таким понятиям, как «неопределенность», «стохастичность», «бифуркации» и т п. Классический детер­минизм, дающий версию линейно развертывающейся «одновариантной», т е «закрытой», истории, был совместим с те­леологическим  провиденциализмом, утверждающим ту же одновариантность ссылкой на предопределение. Постклассичес­кий релятивизм расшатал этот стержень одновариантной истории, закрепляющей свои победы в виде закономерных этапов, ведущих в предопределенное будущее, и противопос­тавил ей понятие открытой истории, в которой присутствие цели, смысла и идеала более не просматривается. С другой стороны, доведенный до логического конца про­цесс секуляризации привел к торжеству презентизма культу настоящего и отказу от аскезы «исторического накопления», связанной с жертвами во имя будущего. Этот индивидуалис­тический бунт против коллективной исторической судьбы, обещающей одновременное и совместное разрешение про­блем  человеческого бытия в заветный исторический срок, раз­дробил единую историю на множество частных историй и ознаменовал реванш «номинализма» над традицией философ­ского «реализма», с которой философия истории была изна­чально связана. Наконец, постмодернистское наступление на классику, связанное с отказом выстраивать ценностные иерар­хии и с сомнением в правомерности традиционных нравствен­ных процедур, отличающих добро от зла, прекрасное от бе­зобразного, подлинное от мнимого (виртуального), подгото­вило крушение исторической ответственности. В некотором отношении данная революция исторического сознания превышает все постхристианские новации класси­ческого модерна и возвращает нас к языческой картине мира, где смысл истории вообще не был акцентирован Лишь тот факт, что указанные ревизии осуществляются явочным по­рядком, без надлежащей общетеоретической рефлексии, ме­шает нам осознать принципиальную новизну духовной ситу­ации, грозящей перечеркнуть морально-религиозные и историософские обретения христианской эпохи. Ясно, что спо­собность человека достойно существовать и действовать в истории связана с верой в ее высший смысл, в скрытую цен­ностную подоплеку исторического процесса. Поэтому постмодернистская ревизия вопроса о смысле истории закономер­но ведет к призыву отказаться от коллективного историчес­кого творчества как такового, подменив его индивидуальной «моралью успеха» — частным самоутверждением в настоящем. Тем самым ставится под вопрос и научный статус философии истории, рассматриваемой в качестве реликта долиберальной эпохи, связанного с коллективными жертвенными мифами и базирующимся на них опасным историческим энтузиазмом Неясным остается вопрос о мировоззренческой и морально-психологической подоплеке последнего вывода отражает ли он действительный либеральный оптимизм — веру в то, что коллективное историческое творчество отменяется за нена­добностью, сменяясь автономным индивидуальным самосознанием в гражданском обществе, или мы имеем дело с по­пытками идеологического заклятия «исторического демона», перед которым продолжаем испытывать настоящий страх.

Литература: