Алхимия подарила человечеству идею экспериментального изучения природы, но этой функцией ее замысел отнюдь не исчерпывается. Может быть, арабский артикль "аль" мешает современному и более или менее образованному человеку отнестись к алхимии достаточно серьезно? Ну чем там эти алхимики занимались? Философский камень искали, который превращает все в золото, услужливо подсказывает нам советское среднее образование. Естественно, не нашли, потому как с точки зрения современной науки его не существует в принципе.

На этом можно и закончить, но интеллектуальная заноза остается: во имя чего великий Ньютон тратил годы своей жизни на "зеленого льва" и "красного дракона", а Роберт Бойль всерьез обсуждал перспективы алхимической исследовательской программы как альтернативу декартовской парадигме? Можно еще вспомнить Лейбница, возглавлявшего тайное общество по превращению всего в золото.

Легко записать все это по ведомству "заблуждений великих", ведь и великие - дети своего времени. Но достаточно ли повзрослели мы, чтобы окончательно отправить алхимию в музей? Советские и западные интеллектуалы прошедшего столетия были настолько потрясены чудесами современного им естествознания, что алхимические чудеса просто ушли в тень (в конце концов, та же трансмутация элементов достигается с помощью ускорителя, а не благодаря насыщенной герметической символикой и мифологемами алхимической рецептуре). При этом лишь немногие из них помнили, что современная наука взрослела и становилась легитимным интеллектуальным институтом не только в диалектической борьбе со схоластической и переплетенной с ней христианской традицией: так называемая герметическая философия (название свое это течение ведет от одной из самых захватывающих интеллектуальных провокаций Средних веков - трактата Гермеса Трижды Величайшего) внесла в становление современного экспериментального познания природы едва ли меньший вклад, чем бэконианская методология.

Алхимия подарила человечеству саму идею экспериментального изучения природы и набор необходимых для этого практик, но этой служебной с точки зрения современного научно-технического прогресса функцией ее замысел отнюдь не исчерпывается: алхимия претендовала на построение целостного мировоззрения, связующего слепые и одновременно гениальные проблески неоплатонизма с молнией Ренессанса.

К числу интеллектуалов, осознавших особую роль алхимии в истории современной человеческой культуры, относится Вадим Рабинович. В отличие от своих западных коллег ему пришлось немало потрудиться, чтобы его работы не остались в ящике стола - сама постановка задачи "алхимия как феномен средневековой культуры" в конце 60−х в наукоцентрированном Советском Союзе была по определению крамольной. Тем не менее Рабинович умудрился издать свой труд об алхимии и заручиться поддержкой едва ли не всех выдающихся деятелей советского гуманитарного ренессанса (от Бахтина до Аверинцева).

Помимо ставшей уже знаменитой книги "Алхимия как феномен средневековой культуры" Вадим Рабинович написал "Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух", несколько поэтических сборников, вскоре должна выйти книга "Мир с конца и мир с начала. Книгоделательный опыт Хлебникова и Крученых", посвященная русскому авангарду. В настоящее время Вадим Рабинович работает над темой "Образы герметической философии в науке и культуре Нового и Новейшего времени". Интервью с исследователем опубликовал журнал "Эксперт".

- Как получилось, что вы занялись алхимией?

- Я окончил Менделеевский химико-технологический институт, а потом Литературный институт имени Горького одновременно с учебой в аспирантуре в Институте горючих ископаемых, где написал диссертацию "Исследование некоторых окислительных превращений пропана на смешанных полифункциональных катализаторах". И хотя оппонентом у меня был министр химии Леонид Аркадьевич Кастандов, но заведующая отделом кадров Института горючих ископаемых недолюбливала евреев, и поэтому меня не оставили там после защиты диссертации. Как-то раз, после того как меня уволили, иду я по Малой Лубянке и вижу: маленькая вывеска - Институт истории естествознания и техники. Это был, как сейчас помню, 66−й год. Захожу, смотрю - никого народу нет, хотя день рабочий. Это меня сразу озадачило, но в то же время обрадовало. Шикарное место, думаю, устроиться сюда на работу было бы отлично. Я бы себе сочинял стихи и на работу бы ходил, как выяснилось потом, два дня (присутственных), и то неполных. Но как туда устроиться - институт был довольно блатной. Я начал ходить туда на всякие семинары и обсуждения, а в 67−м меня взяли на работу. Директором был академик Кедров, он и предложил мне заниматься историей химии. А я попросил, чтобы мне дали алхимию.

- Почему?

- С одной стороны, был химиком. А с другой - у меня склад гуманитарный. Ближе всего к химии и к гуманитарному знанию, конечно, алхимия. И я решил заниматься алхимией. Семен Романович Микулинский, который в этом институте ведал научной частью, спросил меня: "Зачем вам заниматься такой гадостью, как алхимия? Даже Большая энциклопедия считает, что алхимия – лженаука". А тогда как раз начало выходить новое издание Большой советской энциклопедии. Я уже немного знал про алхимию, и к первому тому мне заказали статью об алхимии. И я написал там: "Алхимия - феномен средневековой культуры". Поэтому я уверенно говорю Микулинскому: "А по-моему, в Советской энциклопедии написано совершенно другое". "А ну покажите!" Я ему показываю, он доходит до конца статьи, смотрит: автор - Рабинович В. Л., то есть я. "Так это же вы сами и написали?" Я говорю: "Это неважно, потому что теперь то, что алхимия - феномен средневековой культуры, мнение Большой советской энциклопедии, мерила всего советского знания". Он на меня посмотрел настороженно, и я понял, что буду причиной многих неприятностей.

- Хорошо, теперь, может быть, поговорим непосредственно об алхимии?

- Алхимиков я уважаю как потрясающих подвижников, которые тысячу с лишним лет занимались безнадежным делом (золота они не получили все-таки) и по ходу сделали много чего полезного. Но даже не столько поэтому. Я к ним хорошо отношусь потому, что им присуще было нечто, не свойственное современному человеку. Для них были важны не столько результаты, сколько аура мышления, процесс мышления. И мне захотелось реконструировать это мышление - это во-первых. Во-вторых - реконструировать мышление вместе с их делом, то есть с лабораториями, с ретортами, с горелками (тем более что многое вошло в сокровищницу современной аналитической химии: горелка Бунзена, реторты разные). Для этого надо было бы построить маленькую алхимическую лабораторию и повторить шаг за шагом то, что они делали, и, таким образом, вжиться в это действие.

- На основе текстов.

- На основе текстов. Но возможности создать такую лабораторию у меня и у моего государства не было. Что же мне оставалось? Оставалось вчитаться в их трактаты и воспроизвести алхимическую мысль таким образом, чтобы написать алхимический трактат по поводу алхимии. То есть такая двойная рефлексия - написать алхимический трактат об алхимии, одновременно выходя за пределы этого алхимического трактата в современность.

- То есть вы занимались культурной провокацией?

- Совершенно верно. Мой трактат под названием "Алхимия как феномен средневековой культуры" этим и раздражал начальство. Только этим и больше ничем. В конце концов, лженаука, не лженаука - с этим они готовы были смириться. Они не могли смириться с тем, что гуманитарное знание - это веселое знание.

- Вообще-то алхимия сродни оккультизму, оккультному тайному знанию.

- Оккультные науки - постоянный спутник науки до сих пор. И современные астрологические прогнозы, и современное общество получателей золота в алхимическом духе, которое существует в Париже с самого начала XX века… Все это ведет к Сведенборгу, к Науке чисел и прочему. И к Рудольфу Вайнштейнеру, этому оккультному мистику и очень талантливому человеку. И манипулирование оккультистов современной наукой для доказательства подлинности многочисленных чудес (это относится к месмеризму, спиритизму и прочим оккультным вещам) наводит на мысль, что Фридрих Энгельс был абсолютно прав, когда написал, что количество чудес бесконечно, и поэтому разоблачать каждое чудо нет никакого резона, и в этом смысле ничего не поделаешь. Нужно принципиально проанализировать значение чуда в религиозной практике, и тогда мы можем кое-что понять и в человеке, и в науке.

- Какая все-таки идея стояла за алхимическим движением?

- Внешняя сторона алхимии - практическое искание золота. Но для алхимиков золото было эквивалентом или синонимом Золота человеческой души. А Золото для них - символ человеческого совершенства. Это моральная ценность. В конце концов, золото ищется не ради золота. На основе практических манипуляций решается мировоззренческая задача построения конкурирующей с Богом системы мира. Но не отрицание Бога, а Богоравенство. Да, они были очень горды. Это была Богоборческая доктрина, поэтому она и приводила алхимиков к тюрьме, к виселице, но их виселица была позолоченной.

Полностью интервью можно прочесть здесь