Антикиллер всея Руси сыграл в средней части «морковной» трилогии

Интервью с Гошей Куценко началось с вопроса о том, как ему работалось с Кристиной Орбакайте.

— Мы сто лет знакомы и дружны. Многие говорят, что мы даже похожи по характеру и внешне. Конечно, нам приятно вместе работать, импровизировать. Во второй картине мы с легкой руки музыкального продюсера Аркадия Укупника спели с Кристиной дуэтом мою балладу «Когда падает снег, а на улице май».

— Муж Кристины вашу дружбу одобряет?

— Когда в первой части снимались постельные сцены, Миша, муж Кристины, несмотря на разницу часовых поясов — а он тогда был в Америке, — все время звонил ей на мобильный. Только-только мы ложимся — бац, звонок! Во второй части таких сцен не было («Любовь-морковь 2» — семейная новогодняя комедия. — «Труд»), и звонки прекратились.

— Алла Борисовна обе части видела?

— Да, и осталась очень довольна дочерью. И Максиму Галкину понравилось. Говорят, громко смеялся.

— Кому принадлежит идея поменять телами взрослых с деть-ми во второй фильме?

— Идея картины — такая эмоциональная штука! Она возникла в голове у сценариста Андрея Курейчика на премьере первой «Морковки». И он шепнул продюсеру Ренату Давлетьярову: «Я знаю продолжение! Они превратятся в детей!» И спустя девять месяцев — именно столько Курейчик рожает свои произведения — ко мне подошли и спросили: «Ты готов? Мы начинаем снимать через два месяца!» И началось… У нас уже есть идея и третьей картины: мы улетим в будущее, и тогда, даст бог, случится чудо — я стану народным артистом (Смеется.).

— И в первом, и во втором фильме чудеса превращения происходят с помощью мага-экстрасенса, по совместительству семейного психолога, которого играет Михаил Козаков. А вы сами верите в магов и колдунов-экстрасенсов?

— Был в моей жизни такой эпизод, когда я обращался к экстрасенсу по вопросу несчастной любви — хотел избавиться от наваждения. И мне помогли! Моя мама (мама Куценко сейчас на пенсии, в прошлом врач-рентгенолог. — «Труд») — большой экспериментатор в этой области, и я к ней приобщился. Был такой случай: однажды я травмировал височную область головы, и год спустя один экстрасенс, не зная ничего об этом, рассказал в точности, что со мной произошло. Он увидел то, чего по идее не мог увидеть.

— Под Новый год самое время поговорить о чудесах и мистике.

— Когда говорят, что чудес на свете не бывает, то люди забывают: разве не чудо — самое главное! — сама жизнь. Ну а мистика: По большому счету, мистика ждет нас впереди — за чертой жизни. Вот это и есть мистика. Но переживать заранее не стоит — все будет хорошо: Врата рая открыты для добрых людей.

— Ну раз пошел такой разговор, то скажите честно: сыграв в «Ночном дозоре», вы поверили в существование вампиров?

— Если бы они были, мы бы уже не сомневались в их существовании! Приходится с грустью констатировать, что вампиров нет. А я бы хотел пожить вампиром!

— В Новый год произойдет еще одна необычная вещь: вы возвратите себе настоящее имя. Я обратил внимание, что в титрах фильма «Обитаемый остров» вы указаны как Юрий Куценко.

— А я и есть Юрий. Юрий Георгиевич Куценко. В детские и юношеские годы я безбожно картавил и принялся называть себя не Юрием, а Гошей, чтобы лишний раз не «рычать». Гошей представился и на вступительных экзаменах в Школу-студию МХАТ, куда меня приняли с большим скрипом, взяв клятвенное обещание с помощью педагогов избавиться от дефекта речи.

Картавить я перестал, но с псевдонимом сроднился. Сейчас, когда мне перевалило за 40, меня все чаще спрашивают: «Вы и дальше останетесь Гошей?» А я ничего предосудительного в этом не вижу. Великого артиста Иннокентия Михайловича Смоктуновского до седых волос величали Кешей, а он даже и не думал обижаться. Мне кажется, мой псевдоним мне, будто талисман, приносит только удачу! Ну а Юрием в «Обитаемом острове» я стал потому, что Федор Бондарчук решил поменять мое амплуа. Он снял меня в необычной роли (я, кстати, там почти не разговариваю), и, чтобы подчеркнуть эту необычность, мы решили вернуть мое имя.

Максим Пежемский: «Я всегда боролся против штампов, а теперь понимаю»

О том, почему его имя есть в титрах, но то, что ранее ассоциировалось с понятием «режиссер Максим Пежемский» в фильме практически отсутствует, один из авторов картины «Любовь-морковь-2» рассказал.

— Ты мог бы как-то назвать этот пункт своей фильмографии?

— Это называется «продюсерское кино», в котором персона продюсера важнее персоны режиссера. Позволили бы режиссеры каких-то частей «Терминатора» себе авторское видение, я бы посмотрел на них потом! Первая картина «Любовь-Морковь» получилась удачной, выигрышной. И тот продюсер, который начнет как-то экспериментировать с выигрышным проектом, будет выглядеть кретином — так что я не должен был делать что-то свое, авторское, меня и нанимали на этих условиях. Я сейчас вижу, как режиссеры погрязают в собственных амбициях, думают, что они кому-то нужны. Да никому они не нужны!
А на этом проекте главным было понимать, что никто из нас не гребет в одну сторону, а все мы делаем одно и то же дело.

— Все-таки это чужие игры — каково было в них играть?

— Играть в чужие игры тяжело. Но играть в чужие игры с воинствующим видом глупо. Это как Штирлиц ходил бы по Берлину в буденновке и думал, что его примут за немца. И потом, когда появляется такое понятие, как большой бюджет, авторские амбиции уходят на второй план. Коммерческое кино — это огромная махина, конвейер для воспроизводства самого себя. Я всегда боролся против штампов, а теперь понимаю, откуда они берутся. Это та курочка, которая несет золотые яйца — зрители прикормлены этими штампами, они их любят, и продюсерам соответственно от них отказываться невыгодно — оттуда и куча банальных комедий, банальных боевиков. Я-то раньше думал, что глупые режиссеры воспроизводят эти штампы — но нет, и режиссеры умные, и продюсеры умные, и винить их нельзя, потому что эти условия заказывают зрители.

Другой вопрос, что с этими штампами делать. Одно дело — их тупо воспроизводить, а другое дело — с ними играть.

— Сама тема возвращения в детство, безотносительно фильма, тебе интересна? Хотел бы вернуться в свои восемь-девять лет?

— С теми знаниями, что у меня сейчас есть — не хотел бы. Мне не надо номинальных возвращений — становиться младше, меньше: Когда идет тот процесс, который я сам придумал и сам делаю, я становлюсь ребенком, я играю, могу видеть и реальный мир, а могу и условный, могу их комбинировать. Все мои фильмы — это игры. «Переход товарища Чкалова через Северный полюс» — это игры со сталинским режимом, тоталитаризмом, «Мама, не горюй» — это игра в бандитов. В фильме может не быть ни одного ребенка, как в фильме «Айболит-66», но слово «детский» растворено в самом принципе съемки, принципе рассказа. И играть во что-то снисходительно нельзя, надо играть всегда очень искренне. Потому что взрослые люди, которые ходят в кино — тоже дети; раз они ищут другую реальность, значит, они уже не прожженные циники и еще на что-то надеются. Я и сам такой и зрителей такими же считаю.

Источник: http://news.mail.ru/