Юрченко А.

Дракон и крест

В выписках патриарха Фотия (820–891) из сочинения арианского историка Филосторгия есть эпизод, которому в христианской истории придается необыкновенное значение. «Филосторгий, как и все прочие, утверждает, что причиной обращения Константина Великого от эллинского суеверия к христианству послужила его победа над Максенцием. Во время оной явлено было знамение креста на Востоке, простершееся весьма далеко, отображенное удивительным светом. Звезды окружали его со всех сторон, подобно радуге, складываясь в виде букв. Буквы же сии на латинском языке составили слова: „Сим побеждай“» (Филосторгий. I. 6).

История христианской империи начинается с видения, за которым следует сон. Видение наяву и сон Константина накануне победы у Мильвийского моста 27 октября 312 г. и его обращение в христианство связано со знамением креста, которое появилось в небе вместе с божественным указанием hoc vince, «сим победиши». Это видение, перекликающееся с обретением Святого Креста Еленой, матерью императора, положило начало использованию vexillum, «знамени» или signum crucis, «знамения креста» в самых разных сферах — политической, литургической, военной и эстетической[1]. Размышления Ж.-К. Шмитта можно дополнить следующей подробностью. Видение креста было и императору Юлиану, язычнику и оппоненту христиан. Крест был явлен ему во внутренностях жертвенного животного. Сия подробность придает всей конструкции видений креста устойчивость, ибо только асимметричные конструкции обладают особой степенью достоверности. В литературном же отношении ситуация выглядит как семиотический парадокс, совмещение несовместимого, взрывоопасное наложение сакральных практик.

Не без сомнений излагает этот сюжет Григорий Богослов, чувствуя скандальность вымысла. В центре внимания оказывается император Юлиан с его пагубной страстью к кровавым жертвоприношениям и гаданиям по внутренностям животных. Конфликт священнодействий достигает апогея в воображаемом происшествии. Только определенным образом ориентированное сознание способно различить во внутренностях животного знак креста и впасть от этого зрелища в состояние ужаса. Напряжение борьбы за власть в идеологических сферах империи находило выход в создании фантазмов. То была странная литература.

«Упомянув о рассмотрении внутренностей и о суеверии, или, точнее сказать, зловерии его в таких делах, не знаю, описывать ли мне чудо, разглашаемое молвою, или не верить слухам? Колеблюсь мыслию и недоумеваю, на что преклониться; потому что достойное вероятия смешано здесь с неимоверным. Нет ничего невероятного, что при таком новом явлении зла и нечестия было какое-нибудь знамение; да и неоднократно случались знамения при великих переворотах. Но чтобы так было, как рассказывают, — это весьма удивительно для меня, а конечно — и для всякого, кто пожелает и считает справедливым, чтобы чистое объяснялось чисто. Рассказывают же, что принося жертвы, во внутренностях животного увидел он Крест в венце. В других возбудило сие ужас, смятение и сознание нашей силы, — а наставнику нечестия придало только дерзости; он истолковал: крест и круг значат, что христиане отовсюду окружены и заперты. Сие-то для меня чудно, и ежели это неправда, пусть развеется ветром; если же правда, то здесь опять Валаам пророчествует, Самуил или призрак его, вызывается волшебницею; опять бесы невольно исповедуют Иисуса, и истина обнаруживается чрез противное истине, дабы тем более ей поверили» (Григорий Богослов. Слово 4, с. 84–85).

Церковные идеологи готовы были приписать видение креста любому римскому императору. Благодаря такой установке, тайный знак креста должен был стать явным, причем в масштабах империи, в структурах, менее всего подвластных христианству. Отсюда видение небесного креста императору Константину и всему его войску. Если верить Евсевию Памфилу, зрелище повергло их в ужас. «Ужас» — ключевое понятие церковных текстов той эпохи. На самом деле, ужас испытывали только адепты христианства. Парадокс в том, что свои страхи они проецировали на внешние события. Займемся этими свидетельствами.

«Церковная история» Сократа Схоластика начинается с главы под названием «Каким образом царь Константин пришел к христианству». Ничего возвышенного в междуусобной войне за власть не было. В ситуации неопределенности император Константин был просто обязан учитывать кроме реальных факторов волю высших сил, или, говоря современным языком, вероятность случайных факторов. Фортуна улыбалась случайным претендентам, победа одного из них задним числом осмыслялась как исполнение воли Провидения. Любопытно, что для Евтропия, типичного римского историка, ситуация не требовала привлечения вымышленных эпизодов: «Государством тогда владели четыре новых императора: Константин и Максенций, сыновья августов, и Лициний и Максимин, новые люди. Но Константин на пятый год своего правления разжег гражданскую войну против Максенция, рассеял его войска во многих сражениях, а его самого, свирепствовавшего в Риме против всей знати, победил у Мульвиева моста и овладел Италией» (Евтропий. X. 4.2–4). 

Вот как выбор Константина, воина и политика, глубоко безразличного к религиозным вопросам, выглядит в церковной системе координат: «В таких размышлениях он спросил себя, какого бы Бога призвать ему помощником в битве? И пришел к мысли, что войска Диоклетиана, предавшись богам эллинским, не получили никакой пользы, а отец его Констанций, оставив эллинское богослужение, провел жизнь гораздо счастливее. Находясь в таком раздумье и в то же время ведя за собою войско, он нечаянно увидел дивное и невыразимое словом явление: в полуденные часы дня, когда солнце начинало уже склоняться, узрел он на небе крестовидный столп света с надписью: „сим побеждай“. Царь был поражен этим знамением и, не веря сам своим глазам, спросил присутствующих, видят ли и они явление. Когда же те подтвердили, он совершенно уверился в божественном и дивном видении. Сверх того, во время наступившей ночи явился ему во сне Христос и приказал устроить знамя по образцу виденного знамения, чтобы в нем иметь как бы готовый трофей над врагами. Убежденный этим провещанием, царь устроил крестный трофей, который и доныне хранится в царском дворце, и тем с большей уверенностью приступил к делам. Сразившись с неприятелем близ Рима, около так называемого Мильвийского моста, он одержал над ним победу; а Максенций утонул в реке. Эта победа над Максенцием одержана им на седьмом году царствования. В то время соцарственником Константина, правителем востока был Лициний, женатый на сестре его Констанции. Получив от Бога столь великие блага, Константин приносил ему благодарение. Это благодарение состояло в том, что он прекратил гонение на христиан, вызвал их из ссылки, вывел из темниц, возвратил им забранные в казну имущества. Сверх того он возобновлял церкви и все это делал с великим усердием» (Сократ Схоластик. I. 2).

Эта история была рассказана самим Константином Евсевию Памфилу. Константин велел изготовить знамя с монограммой Христа, которое он поставил во время битвы с Максенцием перед своим войском. Лактанций сообщает, что такая же монограмма была изображена и на щитах солдат (Лактанций. О смертях преследователей. XLIV).

«Жизнь блаженного василевса Константина» Евсевия Памфила яркий пример апокрифа. Здесь любопытно другое. Военное соперничество Константина с Максенцием разворачивается как магическая война. Христианский Бог призван на службу для сражений с языческими богами.

Глава 27. О том, что вразумленный гибелью идолопоклонников, он избрал христианство

Уразумев, что ему нужна помощь выше воинских средств, Константин, для отражения злоумышлении и чародейских хитростей, которыми любил пользоваться тиран[2], искал помощи Божьей. Вооружение и множество войска, почитая средствами второстепенными, он признавал непреоборимым и несокрушимым только содействие Бога. Поэтому стал думать, какого Бога призвать бы себе на помощь. При решении сего вопроса, ему пришло на мысль, что немалое число прежних державных лиц, возложив свою надежду на многих богов и служа им жертвами и дарами, прежде всего, бывали обманываемы льстивыми оракулами, обольщались благоприятными предсказаниями и оканчивали свое дело неблагоприятно. Ни один из богов не был к ним столь милостив, чтобы не подвергать их посланным свыше бедствиям. Только отец его шел путем тому противным. Видя их заблуждение, и во всю свою жизнь чтя единого верховного Бога всяческих, он находил в Нем спасителя своего царства, хранителя его и руководителя ко всякому благу. Константин различал это сам про себя и основательно рассуждал, что полагавшиеся на многих богов подвергались и многим бедствиям, так что между людьми не осталось ни рода их, ни племени, ни корня, ни имени, ни памяти, между тем как Бог отца его давал ему чувствовать разительные и весьма многие доказательства своей силы. Сверх того наблюдал он, что прежде уже вступавшие в войну с тираном сражались при множестве богов, однако же, имели постыдный конец: один из них удалился со стыдом, не начав еще дела, а другой, пораженный среди самого войска, сделался легкой добычей смерти. Слагая все это в своем уме, он почитал безумием — попусту держаться богов несуществующих и, после стольких доказательств, оставаться в заблуждении, а потому убедился, что должно чтить Бога отеческого.

Глава 28. О том, как во время молитвы он удостоился видения от Бога, то есть среди дня увидел на небе крест из света с надписью, повелевавшею сим побеждать

И начал призывать Его, просить и умолять, чтобы Он явился, вразумил ею о себе и в предстоящем деле простер ему свою десницу. Усердно вознося свои молитвы и прошения об этом, василевс получил удивительнейшее, посланное от Бога знамение, так что и поверить было бы не легко, если бы говорил кто-то другой. Но нас с клятвой уверял в этом сам победоносный василевс, когда, спустя долго после того, мы писали настоящее сочинение и удостоились его знакомства и беседы; посему, кто станет сомневаться в истине сего сказания, тем более, что и последующее время было свидетелем его истины? «Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, — говорил василевс, — я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: сим побеждай!». Это зрелище объяло ужасом как его самого, так и все войско, которое, само не зная куда, следовало за ним и продолжало созерцать явившееся чудо.

Глава 29. О том, как во сне явился ему Христос и повелел в войне с врагами иметь знамя, изображающее крест

Константин находился, однако же, в недоумении и говорил сам себе: что бы значило такое явление? Но между тем как он думал и долго размышлял о нем, наступила ночь. Тогда во сне явился ему Христос Божий с виденным на небе знамением и повелел, сделав знамя, подобное этому виденному на небе, употреблять его для защиты от нападения врагов.

Глава 30. Изготовление такого крестного знамения

Встав вместе с наступлением дня, Константин рассказал друзьям свою тайну и потом, созвав мастеров, умевших обращаться с золотом и драгоценными камнями, сел между ними и, описав им образ знамени, приказал, в подражание ему, сделать такое же из золота и драгоценных камней. Это знамя некогда случалось видеть и нам собственными очами.

Глава 31. Описание крестовидного знамени, которое ныне римляне называют хоругвью

Оно имело следующий вид: на длинном, покрытом золотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак креста. Сверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем символ спасительного наименования: две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами, из середины которых выходило Р. Эти буквы василевс впоследствии имел обычай носить и на шлеме. Потом на поперечной рее, прибитой к копью, висел тонкий белый плат — царская ткань, покрытая различными драгоценными камнями и искрившаяся лучами света. Часто вышитый золотом, этот плат казался зрителям невыразимо красивыми, вися на рее, он имел одинаковую ширину и длину. На прямом копье, которого нижний конец, был весьма длинен, под знаком креста, при самой верхней части описанной ткани, висело сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса и его детей. Этим-то спасительным знаменем, как оборонительным оружием, всегда пользовался василевс, для преодоления противной и враждебной силы, и приказал во всех войсках носить подобные ему» (Евсевий Памфил. Жизнь Константина. I. 28–31).

Император Юлиан отменил воинские знамена с символикой креста. Разумеется, это дало повод Григорию Богослову выступить с обличением Юлиана (после смерти последнего): «Потом восстает он и против того великого знамени с изображением Креста, которое, быв поднято вверх, предводило воинство, почиталось у римлян и, действительно, было облегчением в трудах, можно сказать, царствовало над прочими знаменами, из которых одни украшены изображениями царей и распростертыми тканями с различными цветами и письменами; а другие, принимая в себя ветер чрез страшные пасти драконов, утвержденные наверху копий, раздуваются по изгибам, испещренным тканою чешуей, и представляют взорам приятное и вместе ужасное зрелище» (Григорий Богослов. Слово 4, с. 89).

Какую военную символику ввел Юлиан? Хоругви «Сим победиши» были заменены хоругвями «Непобедимому Солнцу»; каждое воскресенье вменялась в обязанность «строевая» молитва этому богу; христиане в армию не допускались, дабы не смущать их совесть. Солдаты Юлиана боготворили[3].

Ритуальные знамена римлян имели вид драконов, что соответствует восприятию этих животных как существ воздушных (Лукан. Фарсалия. IX. 727–733). Вот как выглядела пышная процессия императора Констанция: «Вслед за длинным строем передней части свиты несли драконов с пурпурными нашивками, прикрепленных к верхушкам копий, блиставшим золотом и драгоценными камнями; колеблемые ветром, они, словно, разъяренные, шипели своей огромной пастью, и хвосты их вились в воздухе длинными извивами» (Аммиан Марцеллин. XVI. 10. 7). Согласно военному трактату Вегеция Рената, «главным знаменем всего легиона является орел, его носит орлоносец. Кроме того в отдельных когортах драконарии выносят в бой [знамена с изображением] драконов» (Вегеций Ренат. II. 13). Подобные знамена использовали и кочевники причерноморских степей, традиционно именуемые скифами. Согласно Арриану, «скифские военные значки представляют собой драконов, развевающихся на шестах соразмерной длины; они сшиваются из цветных лоскутьев, причем головы и все тело вплоть до хвоста делается наподобие змеиных, как только можно представить страшнее. Выдумка состоит в следующем. Когда кони стоят на месте, видишь только разноцветные лоскутья, свешивающиеся вниз, но при движении они от ветра надуваются так, что делаются очень похожими на названных животных и при быстром движении даже издают свист от сильного дуновения, проходящего сквозь них. Эти значки не только своим видом причиняют удовольствие или ужас, но и полезны для различия атаки и для того, чтобы разные отряды не нападали один на другого» (Арриан. Тактика. 35. 3–5) [4].

В византийском церемониале дракон и крест мирно уживались. При богослужениях в Константинополе, происходивших в присутствии императоров, существовал обычай выносить пред ними знамена, большая часть которых была украшена священыми изображениями. Согласно исследованию Ю. В. Арсеньева, «впереди императора шествовал при этой церемонии его знаменосец. Он нес императорское знамя о двух косицах, так называемое διαβέλλιον, на котором изображен был св. крест с четырьмя исходящими из него лучами. <…> знамя с конным изображением императора и, наконец, так называемое драконовое. Этот последний тип знамени имел свою особую легенду. По преданию, оно заимствовано было Киром от ассирийцев и было в употреблении у персов до Дария. Победивший этого последнего Александр Македонский передал эту эмблему на знамени Македонскому царству, а при покорении последнего римлянами драконовое знамя перешло и в римские войска. Народы Востока продолжали почитать императоров Византии как преемников Александра, почему последние и сохраняли наравне с другими и эту эмблему дракона на своих знаменах»[5].

Последняя битва креста с драконом, если верить посланию клирика Никиты, произошла в Иерусалиме в 947 г. Наверху драконового знамени находился крест, над которым вспыхнула звезда, разделившаяся на четыре части. Упомянутый здесь же в качестве сравнения светоносный крест Константина не оставляет сомнений в актуальности фантомного сценария[6].

С именем римского императора Константина, основателя города Константинополя, связана единственная положительная интерпретация небесного явления креста. По преданию Константин увидел на небе крест со словами «сим победиши». Эта легенда имеет множество версий. Одну из них излагает византийский историк X в. Лев Диакон: «Город заложил и довел до теперешней красоты и величия прославленный среди государей Константин, после того как он, увидев на небе крестное знамение в виде созвездия, победил проявлявших к нему вражду и яростно наступавших скифов» (Лев Диакон. VIII. 8).

Лев Диакон, сам того, видимо, не сознавая, следует за еретической, арианской традицией в ущерб официальной церковно-исторической традиции, шедшей от Евсевия. Ариане стремились в один ряд с Константином поставить его сына Констанция, покровителя арианства, и приписывали ему видение креста перед битвой с Магненцием, происшедшей при Мурса, в Иллирике. Путаница в легендах об отце и сыне и дала гибридную версию, которую мы находим у Льва. Версия ночного знамения — также арианская, она идет от Филосторгия.

 В «Сказании о святом и славном великомученике и чудотворце Артемии», извлеченном из «Церковной истории» Филосторгия Иоанном-монахом сказано: «По человеколюбию великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, которое он явил на блаженном и славном Константине, доблестнейшем и и благочестивом царе, сыне Константа и блаженной Елены, воззвав его от суетного заблуждения идольского, идолослужение почти прекратилось и лесть демонская исчезла. Явился на небе Животворящий Крест; действием же и силой Честного Креста Константин одолел врагов и беззаконных царей, отчего, при его усердии и вере, боголюбезный рог христиан возвысился»[7].