А. Юрченко

Талисманы Константинополя

Площади византийской столицы были украшены обелисками и изваяниями, привезенными в город в течение тысячи лет. При основании Константинополя в нем освятили статую Судьбы города. Она имела тайное жреческое имя и была призвана была охранять город[1]. Позже византийский хронист Георгий Амартол полагал, что при возведении статуи император Константин принес благочестивую строительную жертву: он «поставил столп цельнокаменный, багряный, весьма достохвальный, который был привезен из Рима. И установил на нем кумир с семью лучами на голове, доставленный из Солнечного града Фригийской страны. Столп же тот везли по морю три года, так как был очень велик и тяжел. От моря же до торжища несли его год; и царь часто приходил и золото без счета раздавал людям. Потом он положил в основание 12 корзин, которые благословил Христос, и деревья ценные, и мощи святых — для укрепления и сохранения удивительного цельнокаменного столпа»[2]. Величественные древние скульптуры воспринимались жителями города и сторонними наблюдателями как талисманы. Перекодировка языческих охранных символов в христианские сути не меняет.

По иронии судьбы в апреле 1204 г. город был захвачен и разграблен собратьями по вере: венецианцами и воинством Четвертого крестового похода. Талисманы не спасли Константинополь. Более того, в небесах не было ни одного знака, предвещавшего беду. Некоторым наблюдателям это обстоятельство показалось удивительным.

Византийский историк, свидетель бедствий, Никита Хониат пишет: «Прекрасный город Константина, предмет всеобщих похвал и повсюдных разговоров, был истреблен огнем, унижен, разграблен и лишен всего имущества, как общественного, так и принадлежавшего частным лицам и посвященного Богу, бродяжническими западными племенами, большей частью мелкими и безвестными, соединившимися между собой для разбойнических морских наездов. <…> О всех этих событиях с царственным городом не было предуказано никакими знамением, ни небесным, ни земным, какие прежде во множестве являлись, предвещая людям бедствия и смертоносные наваждения зол. Ни кровавый дождь не шел с неба, ни солнце не обагрялось кровью, ни огненные камни не падали из воздуха, ни другого чего-либо необыкновенного в каком-нибудь отношении не было заметно» (Никита Хониат. История. I. 1–2).

Презрение греческого историка к западным рыцарям, забывшим истинные цели крестового похода, сочетается со списком так и не случившихся знамений. Нарушилось некое равновесие: социальному хаосу должны были предшествовать природные аномалии, но их то и не было. Вот что кажется удивительным нашему свидетелю. Отсюда мы заключаем, что такая ситуация выглядела неприемлемо, поэтому и предполагаем, что футурологический прогноз непременно был бы восстановлен задним числом. Ниже мы увидим, как был найден знак катастрофы. Однако в разгар бедствий ни небеса, ни талисманы не спасли город. Рискну предположить, что сообщения хроник, где катастрофам предшествуют знамения, написаны после свершившихся событий. В реальности бедствия приходят внезапно и неотвратимо.

Спустя восемьдесят лет итальянский хронист Салимбене, никогда не видевший красот Константинополя, писал, что по взятии города латинянами, «греки наконец поняли, что свершилось наконец то пророчество, что запечатлено на вратах (ибо много там изображено пророчеств и на самих вратах, и на привратных столбах, и смысл их понять можно не раньше, чем они исполнятся)». Видимо, такова судьба всех пророчеств, ибо неисполнившиеся пророчества подлежат забвению. «В городе Константинополе в храме Святой Софии есть некая колонна и некие врата, украшенные барельефами на исторический сюжет, смысл которых нельзя постичь, если разглядывать каждый в отдельности. Сказано о мудрости, что она „знает давно прошедшее и угадывает будущее“, Прем. 8,8. В Послании же апостола Павла к Евреям, 4,13, говорится о премудрости Божией, что „все обнажено и открыто перед очами Его“»[3].

Пикардийский рыцарь Робер де Клари был вовлечен в круговорот событий 1204 г. На его глазах пророчество, о котором пишет Салимбене, было признано свершившимся. Дело происходило так: «А еще в другом месте в городе было величайшее чудо: ибо там были два столпа, и в высоту каждый имел с добрых 50 туаз; и на каждом из этих столпов, наверху, в маленьком укрытии пребывал какой-нибудь отшельник; а внутри столпов была лестница, по которой они туда взбирались. Снаружи этих столпов были нарисованы и вещим образом записаны все происшествия и все завоевания, которые случились в Константинополе или которым суждено было случиться в будущем. А ведь никому не дано было знать о происшествии до того, как оно произошло; когда же оно происходило, то народ шел туда из ротозейства, и потом они разглядывали, словно в зеркальце, и подмечали первые признаки происшествия; даже это завоевание, которое произвели французы, было там записано и изображено, и корабли, с которых вели приступ, благодаря чему город и был взят; а греки ведь не могли знать заранее, что это произойдет. И когда это случилось, они отправились поглазеть на столпы и там обнаружили, что письмена, которые были начертаны на нарисованных кораблях, гласили, что с Запада придет народ с коротко остриженными головами, в железных кольчугах, который завоюет Константинополь»[4].

Колонны, украшенные великолепной резьбой, представляли свободное поле символов, позволяющих читать знаки Судьбы. Настаивая на предопределении событий, латиняне находили оправдание своим кощунствам. Существует точка зрения, что никаких кощунств и не было. Она опирается на замечательный аргумент: если участники преступления не считают себя таковыми, то называть их преступниками оснований нет. «Воспоминания самих участников этого целенаправленного опустошения Константинополя показывают, что они вовсе не считали свое поведение преступным, — при том условии, что добыча не утаивалась, а поступала в распоряжение руководству»[5]. Следует уточнить, прежде чем добыча стала достоянием руководителей крестового похода, нужно было отнять ее у прежних владельцев. Взятие и разграбление чужого города — это всегда время эксцесса, насилия, нарушения запретов, причем эксцессам предавались обе стороны. В таких случаях все предписания систематически преступаются. Однако такие нарушения по-прежнему представляют собой оскорбление святынь. В них заключено посягательство на законы, которые были вчера и вновь станут завтра самыми святыми и нерушимыми законами на свете. Не стоит сомневаться в разграблении крестоносцами алтаря Святой Софии. Отмена порядка на несколько дней сродни архаическому празднику смены времен года. Так, в 1258 г. взяв приступом Багдад, монголы неделю предавались грабежу; затем «вышел указ, чтобы впредь резню и грабеж приостановили, потому-де, что Багдадское царство наше»[6].

Английский историк Эдуард Гиббон (1737–1794) завершает обзор источников, где говорится о судьбе византийских бронзовых статуй, следующими словами: «Беспощадная алчность крестоносцев разбила в куски или превратила в слитки все остальные перечисленные мною статуи; затраченные на эти произведения средства и труд были мгновенно уничтожены; гениальное вдохновение исчезло как дым, а оставшийся презренный металл был обращен в чеканную монету для уплаты жалования войскам» [7]. И тут же Э. Гиббон добавляет: «Впрочем, венецианцам принадлежит та заслуга, что они перевезли четырех бронзовых коней из Константинополя на площадь Св. Марка». Конечно, похищение бронзовых коней превращается в их спасение с учетом разграбления Константинополя турками в 1453 г.

Косвенным свидетельством, указывающим на стремление венецианцев оправдать свои кощунства при разграблении Константинополя, являются пророчества, которые сочинялись по мере удаления события в прошлое. Так, в польской хронике XV в. изложено очень странное пророчество: «Греческий город Константинополь, в котором тогда правил Аскарий, захватывают венецианцы и франки. Долгое время в его захват не верили, потому что существовало пророчество, что его не сможет взять никто, кроме ангела; но когда враги вошли в город через стену, на которой был изображен ангел — тогда только обнаружились истинный смысл предсказания и сходство [с ним] заблуждения»[8]. В угоду неприглядной реальности мифология талисманов выворачивается наизнанку.

Известно, что лучшая защита — это нападение. Флорентийский финансист и историк Джованни Виллани (ок. 1275–1348) в событиях столетней давности не ищет ни мистики, ни предопределения. Все выглядит намного проще: героика крестовых походов предана забвению, а ведущий мотив, не требующий оправданий — нажива. Это первый текст в ряду, где уже не упоминаются талисманы, защищающие Константинополь. «В 1200 году многие французские бароны собрались отправиться в поход за море, на помощь Святой Земле, вместе с венецианским флотом, маркизом Монферратским и другими итальянскими баронами. Оказавшись перед самой зимой на островах Греческого архипелага, они сговорились до весны воевать с греками, которые своим коварством и обманом нанесли большой ущерб латинянам и всячески препятствовали их проходу за море через греческие земли. Поэтому крестоносцы напали с моря и с суши на славный город Константинополь и взяли его приступом. По соглашению со всеми баронами и с венецианцами императором был избран граф Балдуин Фландрский, отличавшийся своей отвагой, умом и добросердечием. Но эта империя просуществовала недолго и была разгромлена куманами»[9]. Джованни Виллани рационализирует тему падения великого города. Со временем позитивистское толкование событий лишь обретет силу. Никто из историков больше не вспомнит о статуе Судьбы города и пророческих знаках на колоннах. Никто не прикоснется к сомнительной стороне происшествия и не разъяснит трагедии, замешанной на надменности греков и зависти латинян.

Истинной загадкой является уничтожение самими горожанами после первой осады — из-за страха или суеверия — статуи Паллады, или Минервы, тридцати футов высотой.

Перейдем к талисманам. В Константинополе XIII в. было несколько старинных памятников, с судьбой которых жители связывали судьбу самого города и даже всей империи. Памятники обрели мистическое значение талисманов, которые будто бы при самом основании города поставлены были по указаниям сивилл во охранение его от варварских нашествий и действительно оберегали надежнее всех стен и рвов. Жители были убеждены, что пока эти памятники целы, до тех пор торжество их над врагами будет несомненно, и что все, изображенное на барельефах памятников, с течением времени должно непременно исполниться. Поэтому эти памятники считались не только оборонительными, но и пророчественными талисманами города.

О том, что произошло со знаменитыми конными статуями, рассказывает Никита Хониат. Жажда разрушений, охватившая западных рыцарей, не поддается уразумению. Медные скульптуры они переплавляли в жалкие монеты. В первую очередь, завоевателей заинтересовали талисманы, чья сила была направлена против самих завоевателей.

«Латиняне решились разрушить старинные пророчественные талисманы города Константинополя, изобретенные в древности (правда ли это, не могу верно сказать) для ограждения и обороны его от всяких явных и тайных вражеских нападений, и преимущественно те из них, которые, по народной молве, были воздвигнуты против их племени. Таким образом, низринув с пьедесталов и растопив на огне несколько других медных статуй, они обратили внимание также на переднее левое копыто медного коня, который стоял посреди Таврской площади на четырехугольном пьедестале из белого мрамора, держа на своем хребте какого-то необыкновенной силы и поразительной наружности всадника. Впрочем, и сам конь, покрытый весь чешуйчатой сбруей и представленный изгибающимся, с поднятыми вверх, как бы при звуке трубы, ушами, изумлял не менее всадника тщательностью художественной отделки во всех подробностях. Одни говорят, что это был Пегас, а всадник — Веллерофонт; другие, напротив, думают, что группа изображала Иисуса Навина верхом на каком-нибудь коне, и точно — поза всадника представляла человека, который правую руку простирал к течению Солнца и движению Луны, как бы повелевая им остановиться, а в ладони левой руки держал медный круглый шар. Отбив молотками копыто коня, латиняне нашли под ним пробитую насквозь гвоздем и облитую свинцом со всех сторон статую человека, похожего более на какого-нибудь болгара, чем на латинянина, как прежде все думали. Найденная статуя была немедленно отдана литейным мастерам на расплавку, и латиняне сделали все это совсем не из робости, как может кто-нибудь подумать в упрек им, но потому, что, употребляя все средства и пробуя все способы никогда не выпускать из своих рук раз завоеванного города, они не хотели оставить без внимания даже толков в подобном роде, которые, конечно, недаром всеми повторялись, — мало того, они придали этим толкам серьезное значение и, не пренебрегая для своей цели ничем, нашли нужным уничтожить их в самом основании» (Никита Хониат. История. 16).

Известно, что вскрытый талисман перестает действовать. Византийцы своими пересудами спровоцировали западных рыцарей на уничтожение охранных символов. В ситуации неопределенности первые питали пустые надежды, вторые пытались устранить воображаемые угрозы.

Опубликовано:

Юрченко А. Г. Книга катастроф. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2007.

 

---