Тимофей из Газы

О животных

ΤΙΜΟΘΕΟΣ

ΠΕΡΙ ΖΩΩΝ

§ 7. Волк (λύκος) [1]

1. Если волк первым бросит взгляд на кого-нибудь, то сделает его невменяемым и бессловесным на несколько часов.

2. По своей природе он враждебен овцам, и, охотясь на них, он обычно уводит их, погоняя своим хвостом, и они следуют за ним машинально.

3. Когда он обжирается, его язык распухает и перегораживает глотку.

4. Он настолько враждебен овцам, что часто, когда струна из его [сухожилия] имеется на лире, остальные струны из овец не звучат и, [когда] по ним ударяют, не звенят. То же самое верно и в отношении тимпанов, [сделанных из кожи овцы и волка].

5. Год называется «волчий ход» из-за [одной особенности] волков.

6. Мясо овец, убитых волком, приятно на [вкус], но одежда, сделанная из их шерсти, порождает много вшей.

7. Существует много видов волков.

8. Если два волка вместе охотятся на овцу и рвут ее на части зубами, то делят поровну.

9. Если волк болен, он ест землю. 

10. Он дружит с попугаем, так же как газель с куропаткой, как олень с птицей турач, как лошадь с дрофой, как козы с рыбой саргус, когда купаются.

11. У волка нетпозвоночника, но [только] одна кость, как у льва и у гиены. Поэтому все они движутся по прямой.

12. Не боится волка тот, кто носит его зуб, а лошадь, несущая [след или знак волчьего зуба], становится очень быстрой.

13. Волк боится скилла (морского лука) так же, как лев [боится] дуба, а барс [боится] кустов кизила.

14. Тот, у кого имеется кость жабы, может взять с собой (т. е. укротить) волка.

15. Волк ест железо и камни. Он, однако, прячется во время восхода созвездия Пса до тех пор, пока воздух не остынет.

7.1. Взгляду волка приписывалась особая вредоносная сила. Это поверье оставило след в латинских пословицах и поговорках; например, о человеке, упорно хранившем молчание, говорили «он увидел волка» или «волк увидел его». Согласно Плинию, «в Италии верят, что взор волков вреден, и что у человека, которого они увидят раньше [чем он их], тотчас отнимается речь» (Плиний. VIII.80). В сборнике достопамятных вещей Солина сказано: «В Италии водятся волки. Необычайно в них то, что своим взглядом волк может лишить человека речи, и даже перед лицом смерти человек не может крикнуть — у него нет голоса» (Солин. 2.35). В византийской земледельческой энциклопедии эта тема находит продолжение: «Если волк увидел человека первым, то человек робеет и теряет голос. Так говорит Платон в своем „Государстве“. Если же его сперва увидит человек, то сам волк становится более слабым» (Геопоники. XV.1.6). Сведения такого рода автор «Геопоники» относит к разряду странных примеров природной «симпатии» и «антипатии» (подробнее см. § 7.13). Византийское наследство в полной мере проявилось в средневековой персидской литературе, посвященной чудесам мира. «Если волк посмотрит на человека до того, как человек его увидит, то человек не может издать крика. Если человек первым посмотрит на волка, то волк слабеет» (Наджиб Хамадани, с. 272). Подобные же магические свойства приписывались и взгляду гиены (см. § 4.8). Нонн в поэме «Деяния Диониса» пишет об оке демонов преисподней (Нонн Панополитанский. XXXI.74). В этом плане взгляд волка означает взгляд божества нижнего мира.

Епископ Исидор Севильский (VII в.) ключом к познанию тайн мироздания избрал слово или имя, а методом познания — установление происхождения слова (имени). Этимологическое исследование природного мира позволило ему создать универсальную картотеку. Большая часть этимологий Исидора ложная, поэтому его литературная энциклопедия почти не имеет точек сопрокосновения с реальностью, которую она призвана описать. Книга Тимофея такой же свод литературных цитат, однако без претензий на объяснение чего-либо. Именно по этой причине сопоставлять эти сочинения не стоит. Перед нами два принципиально различных способа конструирования метазоологических сюжетов.

В «Этимологиях» Исидора Севильского объясняется: «Lupus (волк) — слово греческого происхождения, которое перешло в наш язык. Они же [греки] называют волка λύκους: имя λύκος волк получил из-за укусов, так как ожесточенно бросается на тех, кто встанет на его пути. А иные утверждают, что волки (lupi) названы от слова „львоногий“ (leopos), поскольку имеют свойство льва, чья сила в ногах; тот, на кого он поставит свою ногу, умирает. Он считается кровожадным и жестоким зверем, относительно которого сельские жители утверждают [следующее:] человек, которого первым увидит волк, теряет голос. Относительно мгновенно замолкнувших говорится: „Верно волк на него посмотрел“. Верно то, что если [человек] первым заметит волка, то тот теряет храбрость, соответствующую его ярости. В течение года волки спариваются не больше двенадцати дней; и они могут долго голодать; и после длительного голода, пожирают огромное количество пищи» (Исидор Севильский. XII.2.23–24) [2].

7.2. Источник сведений о том, как волк уводит овец, погоняя их своим хвостом, неизвестен. Сведения Солина отчасти проясняют эту тему. «О волках известно многое, но это — ярче всего. У волка на хвосте имеется небольшой лоскут меха, используемый в приворотных зельях. Когда волк боится быть пойманным, он этот мех отбрасывает, поскольку, взятый не с живого волка, он утрачивает силу» (Солин. 2.36). Колдуньи, вызывавшие тени умерших на кладбищах, зарывали в землю, по словам Горация, волчью бороду и зуб ехидны (Гораций. Сатиры. I.8.43).

Волчьему хвосту приписывали и другие, не менее удивительные свойства: «Вол не проглотит с питьем ничего твердого, если повесишь на яслях волчий хвост» (Геопоники. XVII.13.2). Одним из вариантов истории об овцах, загипнотизированных волчьим хвостом, является случай, описанный в персидской космографии: «В Мисре (Египте) есть арка. На ней сделаны многочисленные рисунки. <...> На арке той вытесали из белого камня овцу, на спине ее что-то написали. Тот, кто перепишет написанное на ножны [кинжала], а кинжал перекинет через плечо, все овцы, что будут в окрестности, последуют за тем человеком. И сколько бы ни шел тот человек, овцы будут идти следом. Это удивительно» (Чудеса мира. 67).

Слово πρόβατα переведено как «овцы», хотя может обозначать любой мелкий скот. Вошло в поговорку чувство стадности, присущее овцам. «Из всех животных овцы самые послушные: сама природа научила их повиновению. Они слушаются пастуха, собак и ходят даже за козами. Они очень любят друг друга, и поэтому им меньше угрожают волки, так как они не бродят поодиночке и не отлучаются от стада, как это делают козы» (Элиан. О свойствах животных. VII.27). Описывая нравы животных, Аристотель замечает: «Волк враждебен ослу, быку и лисице: он ест сырое мясо и нападает на быков, ослов и лисицу» (Аристотель. История животных. IX.15). О природной враждебности говорится и в «Илиаде»:

«Нет и не будет меж львов и людей никакого союза;

Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца;

Вечно враждебны они и зломышленны друг против друга».

Илиада. XXII. 263–264.

7.3. Источник сведений о волке, не знающем меры в пище, — сочинение Элиана. «Волк, когда объедается до пресыщения, не может уже съесть ни малейшего кусочка. Брюхо у него раздувается, язык распухает, пасть преграждена; при встрече он кроток, как ягненок, и не способен злоумышлять против человека или животных, даже если бы он шел через середину стада. Тем не менее постепенно его язык уменьшается, принимая прежнюю форму, и волк снова становится самим собой» (Элиан. О свойствах животных. IV.15). Остается неясной связь между перееданием и распуханием языка. Возможно, Элиан пропустил указание на ядовитое растение, съев которое, волк умирает от удушья. В первую очередь, на память приходит растение «волкодушитель» — одна из разновидностей аконита. Вот один из примеров воздействия аконита на хищников: «Гиркане, которые никоим образом не угрожают людям, зачастую убивают их (т. е. пантер) с помощью яда или, скорее, железа. Они натирают „волчьим корнем“ (аконитом) мясо и разбрасывают его на перекрестках и тропах, и те [куски], которые съедаются [пантерами], вызывают опухание мышц глотки» (Солин. 17.8). Антонин Либерал излагает рассказ о краже быков Аполлона Гермесом. У сторожевых псов Гермес вызвал удушье с помощью трав, которые с тех пор именуются «травой Гермеса». Это и есть аконит, растение, которое, как считалось, возникло из отрыжки Цербера; держать аконит у себя запрещалось под страхом смерти (Феофраст. IX.16.7).

В византийской энциклопедии говорится об удушающем эффекте морского лука, что является, скорее всего, ошибкой: «У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы» (Геопоники. XV.1.7). Арабские лечебники то же самое действие на волка приписывали акониту и чемерице. Подобного рода «ошибки» вполне естественное явление. Греческие названия растений не всегда поддавались ясной идентификации при их переводе на арабский язык, однако в данном случае предпочтение должно быть отдано сочинениям врачей, писавших по-арабски. Согласно сведениям ал-Бируни, морской лук убивает мышей, а плоды некоторых видов паслена обладают снотворным свойством; но волк в этой связи им не упоминается (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 54; 735). У волков и собак аконит вызывает опухание мышц шеи, что совпадает с симптомами удушения, о которых, видимо, и говорится в книге Тимофея.

«Хāник аз-зи’б [3] — вид аконита. Ад-Димашки: это — трава. Ар-Расā’или: он назван так потому, что если его едят волки, то от этого у них бывает удушье. Атйус: это — растение, убивающее собак, мышей и [других] животных. Павел: его заменяет корень дикого касатика. Ат-Турунджи: хāник ал-калб [4] [„собакодушитель“] — это опухание мышц [шеи] со смещением шейных позвонков, что совершенно не дает поворачивать [шею] и открывать рот. Оно названо так потому, что им большей частью поражаются собаки» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 365). Ибн Сина описывает симптомы отравления растительными ядами — «волкодушителем» и «барсодушителем», если человек случайно примет их с питьем. Картина удушья поразительно напоминает то, что происходит с волком в описании Тимофея. «У того, кто их примет, возникает [ощущение] терпкости и сухости на нёбе, на язычке, в пищеводе и в легочной трубке, сопровождающееся опуханием; изо рта у него поднимаются вредоносные дымные пары, и дело доходит до закоснения языка, подергивания в висках, трясения и спазмов; цвет лица становится коричневым и возникает удушье» (Ибн Сина. Канон. IV.6.1.57).

7.4. О том, что тимпаны, сделанные из волчьих шкур заставляют «неметь» другие тимпаны, ранее писал Оппиан. «Если, содрав с волка шкуру, ты сделаешь хорошо звучащий тимпан, дидимийский, „теряющий плод“ [5], то он зазвучит наравне со всеми; другие же тимпаны, сначала громко звучащие, он заставляет смолкнуть, и, наконец, заглушает все звуки. Мертвая овца [6] содрогается от ужаса до смерти, хотя и волк мертв» (Oppian. Cynegetica. III.282–287). Позже, сведения из книги Тимофея вошли в персидскую космографию: «Если из шкуры волка сделать бубен и бить в него, то все другие бубны лопнут. Если из шкуры волка сделают тетиву для лука, то тетива на других луках порвется» (Наджиб Хамадани, с. 272). Интересно, что подобное представление существовало у китайцев в эпоху династии Тан и связывалось со львом. Если музыкант играет на цитре, струны которой сделаны из сухожилий льва, все другие струны в оркестре должны лопнуть. Это представление, по-видимому, было связано с ужасающим рычанием льва [7].

К подобному же роду явлений следует отнести ситуацию, описываемую в «Книге иероглифов»: «Как [изображают] человека, побежденного более слабым. Когда хотят изобразить человека, побежденного более слабым, то рисуют две шкуры, одна из которых — гиены, другая же — леопарда. Поскольку если эти две шкуры положить рядом, то шкура леопарда теряет волосы, другая же нет» (Horapollo. II.70).

7.5. «Год называется „волчий ход“ (λυκάβας) из-за [одной особенности] волков». Эту туманную реплику Тимофея проясняет следующее замечание Артемидора: «Волк благодаря своему имени означает год, и поэты называют годы λυκάβαντες (волкосвязанные), из-за одной особенности этого зверя: волки пересекают реку, всегда следуя друг за другом, так же как времена года, следуя друг за другом, составляют год» (Артемидор. Сонник. II.12). Такое неожиданное объяснение слова λυκάβας можно найти и у последующих авторов. Согласно Элиану, волки, переходя реку, даже будто бы держат зубами друг друга за хвосты, чтобы их не снесло течением. В другой книге он пишет: «Говорят, что волк любим Гелиосом, и некоторые утверждают, что год называется „волчий ход“ в честь этого животного» (Элиан. О свойствах животных. III.6; X.26). В древней европейской традиции «волчий месяц» был приурочен к тому времени года, когда люди наряжались волками. То же самое относится к греч. λυκάβας, что означает «годичный солнцеворот» и разъясняется как древнее обозначение зимы, которая, в свою очередь, считалась волчьим сезоном [8].

О связи между Гелиосом и волком пишет император-философ Юлиан в сочинении «К Царю Солнцу», когда говорит о Ромуле, основателе Рима: «И предание гласит также, что основатель нашего города был сыном Ареса; этот чудесный рассказ вызывает доверие в силу явленного позднее, как доказательство его правоты, знамения. Ибо говорят, что он (Ромул) был вскормлен волчицей. Я же знаю, что Арес, именуемый сирийцами Азиз и обитающий в Эмессе, предшествует Гелиосу в священных процессиях… Но почему волк — животное по преимуществу Ареса, а не Гелиоса? Ведь и годичный путь Солнца называют „люкобас“ — от волка (λύκος). И не только Гомер и известные мужи Эллады, но и сам бог, сказавший: „Завершает, танцуя, двенадцатимесячный путь — ликабант“» (Юлиан. К Царю Солнцу. 154а, б). По мнению переводчика, Юлиан принимает несуществующую этимологию «пути волка»; λυκάβας значит «путь света». В таком случае, с учетом приведенных выше материалов, следовало бы признать ошибочной всю античную литературную традицию, что невозможно.

7.6. «Шкуры и шерсть овец, зарезанных волками, а также платье, сделанное из них, становятся вшивыми в гораздо большей степени, чем другие» (Аристотель. История животных. VIII.72). Хотя первая фиксация этих сведений принадлежит Аристотелю, византийским авторам сюжет известен из популярного сочинения Плутарха. «У овец, покусанных волком, мясо вкуснее, но в шерсти их разводятся вши. Это говорит Плутарх» (Геопоники. XV.1.5). В «Застольных беседах» Плутарха знатоки обсуждают следующий случай: «Зашла речь о том, почему, как говорят, мясо овец, задранных волками, лучше на вкус, а шерсть более подвержена вшивости. Относительно вкуса мой зять Патрокл предложил вполне правдоподобное объяснение, а именно, что от укусов волка мясо размягчается вследствие изменений, происходящих от укуса волка и его огненно горячего дыхания, что размягчает и расплавляет в желудке самые жесткие кости. Поэтому и загнивает такое мясо скорее, чем обычное. Относительно же шерсти я высказал то мнение, что, может быть, она не порождает вшей, а привлекает их, раскрывая поры тела какой-то особой царапающей шероховатостью или теплотой, а такие свойства шерсть приобретает вследствие изменений, происходящих от укуса волка и его дыхания во всем теле укушенного вплоть до волосяного покрова» (Плутарх. Застольные беседы. II.9.1). Элиан признается: «Слышал я и такую историю: некий человек вычесал овцу, задранную волком, обработал шерсть и сделал из нее хитон [9], но, надев его, испытал раздражение на коже; как говорится в пословице — соткал себе чесотку» (Элиан. О свойствах животных. I.38).

7.7. Подробно о видах волков рассказывает Оппиан. «Существует пять видов серошерстных волков. Об их несхожем облике свидетельствуют мужи-пастухи, для которых этот род зверей опасен. Сначала о том, который назван „отважный сердцем стрелок“: на вид он темно-бурый, меж тем лапы у него закругленные и голова намного больше [чем у других волков], ноги быстрые. Брюхо у него белого цвета с серыми вкраплениями. Он страшно воет и высоко прыгает, угрожающе вскидывая голову и сверкая огнем в глазах. Другой же крупнее телом, с длинными лапами; среди волков он быстрее всех в беге. Знающие толк в охоте называют его „хищным ястребом“. Ранним утром на рассвете он уже готов к охоте. Легко и ловко добывает он себе пищу. Блеском сияют бока и хвост; живет он высоко в горах. Когда же в зимнее время покрывает их падающий с облаков холодный снег, тогда этот зверь, замысливший злое и готовый на любую дерзость ради пищи, близко подходит к жилью. Он подкрадывается скрытно и очень тихо, пока не приблизится вплотную к жертве, которую тотчас уносит в быстрых когтях» (Oppian. Cynegetica. III.293–313). «Те, что названы „неутомимыми“, имеются двух видов. Они кровожадны, с более короткой шеей и широкой спиной. Бедра же у них, равно как и лапы, густо покрыты шерстью, морда у них поменьше, с маленькими глазами. Первый из них замечателен блестящей спиной и белым брюхом, темны только концы его ступней. Некоторые мужи называют его „серым ястребом“. Другой же вид отмечен темными красками, величиной он меньше предыдущего, в силе же не уступает ему. Наводя ужас, охотится он, нападая на боязливых зайцев. Шерсть, начиная от лап, стоит у него дыбом. Часто волки сходятся на брачном ложе с кровожадными барсами, и от этой связи берет начало неустрашимый род шакалов. Их облик двойственен, а окраска смешана, шкурой в мать, мордой в отца» (Oppian. Cynegetica. III.326–339). О пятом виде волков см. § 7.15.

Относительно разных видов волков, ср.: Lupos Aethiopia mittit ceruice iubatos, et tanto uarios ut nullum colorem illis dicant abesse ‘В Эфиопии водятся волки с такими разношерстными гривами, что, говорят, нет такого цвета, которого не было бы [в их окраске]’ (Исидор Севильский. XII.2.24). По мнению О. Келлера, волки с гривами — полосатые гиены [10]. Сведения Страбона о происхождении разновидности гиен, кажется, подтверждают эту идею. Страбон, со ссылкой на Артемидора, пишет, что крокоты — помесь волка и собаки (Страбон. XVI.4.16).

7.8. Существует предположение, что первичное индоевропейское значение слова «волк» — ‘раздирающее [добычу] животное’, ‘зверь-убийца’ [11]. Загадка о волке, в изложении латинского поэта Симфосия, выглядит так:

Зубы свирепы мои, копытным ужасные тварям,

Ими терзаю я плоть, до кровавой дорвавшись добычи,

И высоко возношу к небесам мой яростный голос.

Симфосий. Загадки. 33.

С древнейших времен волк и волчья стая были символом единства. Военная дружина мыслилась как волчий род. У Гомера греческое войско, готовящееся к бою, сравнивается со стаей волков, терзающей оленя.

Подобно как волки,

Хищные звери, у коих в сердцах беспредельная дерзость,

Кои оленя рогатого, в дебри нагорной повергнув,

Зверски терзают; у всех обагровлены кровию пасти;

После, стаею целой, к источнику черному рыщут;

Там языками их гибкими мутную воду потока

Лочут, рыгая кровь поглощенную; в персях их бьется

Неукротимое сердце, у всех их раздуты утробы.

Илиада. XVI. 156–163.

7.9. Возможно, Тимофей, читая Аристотеля, перепутал сведения о поведении голодных и больных волков. Согласно Аристотелю, «из живородящих четвероногих животные дикие с острыми зубами все мясоеды. Исключение, по рассказам, составляют волки: они, когда голодают, едят землю, и это делают только они; травы в другое время они не трогают, а только когда болеют, так же, как и собаки, которые, поедая траву, извергают ее рвотой и очищаются» (Аристотель. История животных. VIII.53). Плиний говорит то же самое о голодныхволках (Плиний. VIII.83; X.199). Вслед за ним повторяет Солин: «С голода волки едят землю» (Солин. 2.36). Персидская книга о чудесах мира отражает сведения Тимофея: «Если волк заболеет, то он ест землю и выздоравливает» (Наджиб Хамадани, с. 272).

7.10. Об удивительных, на первый взгляд, симпатиях между дикими животными и птицами, в том числе, и о дружбе волка с попугаем, ранее сообщает Оппиан. «Сколь сильная привязанность у обыкновенных оленей к птице турач; такая же бывает у длиннорогих газелей с куропатками. Как в свою очередь радуются дрофы быстрым коням, у которых для них всегда расцветают покрытые волосами уши. Попугай и волк пребывают друг с другом, ибо волки обычно любят птиц цвета травы» (Oppian. Cynegetica. II.404–409). Неясно, что может связывать попугая с волком. Попугай считался индийской птицей (Апулей. Флориды. 12); «только из одной Индии доставляется много [странных животных], а из птиц — попугаи» (Павсаний. II.28.1); в страны Средиземноморья попугаи попадали как ручные птицы, поэтому шанс встретиться с волками у них был минимальный. О дружбе газели доркас с куропатками (πέρδικες) см. § 17.2.

«Я слышал, что из птиц только дрофа более всего любит лошадей. Доказательство тому, в ее пренебрежении к другими животными, которые пасутся на лугах и в долинах; когда же она заметит коня, то с удовольствием летит к нему и держится вблизи подобно людям, которые посвятили себя лошадям» (Элиан. О свойствах животных. II.28). Как видим, сюжет пользовался известностью, хотя и неясно, чем мотивируется дружба лошади с дрофой (ώτίς, т. е. Otis tarda), а оленя с птицей турач (ατταγας, т. е. Francolinus francolinus). О рыбе саргус (σαργοί, т. е. Sargus rondeletii) см.: Oppian. Halieutica. IV.308ff и Oppian. . Cynegetica. II.433. У Гор-Аполлона представлена обратная ситуация: «Как [изображают] человека слабого и преследуемого другим. Когда [изображают] человека слабого и преследуемого кем-либо сильным, то рисуют дрофу и коня, поскольку дрофа, как только завидит коня, сразу же улетает» (Horapollo. II.50).

В девятой книге «Истории животных» Аристотеля, посвященной нравам зверей и птиц, приводятся примеры вражды и дружбы. Впоследствии эта тема пользовалась особой популярностью. «Овсянка враждует с конем, ибо конь изгоняет ее с пастбища, а овсянка питается травой; у нее белое пятно на глазу, и она видит плохо, но подражает голосу коня, устрашает его, налетая на него, и прогоняет. Когда же конь поймает ее, то убивает. <…> Галке враждебен осел, так как она спит в его яслях и мешает ему есть, залезая в ноздри. <…> Змея враждебна ласке и свинье: ласке, когда обе они находятся в одном доме, так как они живут одним и тем же (т. е. питаются мышами); а свинья поедает змей. Кобчик враждебен лисице: он бьет ее, клюет и убивает [ее] детей, будучи [птицей] с кривыми когтями. Ворон же и лисица друзья друг другу: он враждует с кобчиком, а поэтому помогает лисице, когда ее бьют» (Аристотель. История животных. IX.18,20–21). Некоторые из этих случаев нашли объяснение в мифах. Известен миф о превращении по милости богов юноши по имени Анф, погубленного лошадьми, в птицу анф (овсянка). «Анф избегает лошади, так как от лошадей претерпел величайшие бедствия. И еще теперь, когда анф слышит ржание коня, он убегает, подражая вместе с тем его голосу» (Антонин Либерал. VII). Анфу свойственно подражать конскому ржанию и тем самым пугать лошадей. В свою очередь, лошади, увидев анфа, норовят его убить (см.: Элиан. О свойствах животных. VI.19; Плиний. X.42.116).

Волк у овчарни. British Library, London. Sloane 3544

7.11. Сведения о цельной шее волков и других хищников восходят к Аристотелю, но заимствованы Тимофеем из книги Элиана. «У всех других животных шея сгибается и состоит из позвонков; у волков же и львов она представляет одну кость, ибо природа смотрела на то, чтобы она была им пригодна больше для силы, чем для другой помощи» (Аристотель. О частях животных. 686а). «Так, живородящие четвероногие все имеют голову, шею и все части головы, но каждая из этих частей отличается по форме. [Взять] льва, у него в шее одна-единственная кость, а позвонков нет» (Аристотель. История животных. II.2). Это ошибочное представление эллинской анатомии. Ни у волков, ни у львов срастания шейных позвонков не наблюдается. Однако ни Элиан, ни Тимофей не исследовали натуру животных, а лишь повторяли общепринятые суждения, опирающиеся на авторитет Аристотеля. «Шея у волка короткая и цельная; таким образом, это животное неспособно вращать ее и всегда смотрит только вперед. Если же иногда хочет взглянуть назад, то поворачивается всем телом. Из всех животных у него самое острое зрение, и даже ночью, когда нет луны, он видит. Поэтому-то и называется промежуток ночи, когда видит только волк, наделенный этим от природы, — „волчьим светом“. Мне кажется, что и Гомер называет „сумраками ночи“ [12] время, когда волки могут видеть, переходя с места на место» (Элиан. О свойствах животных. X.26).

Представление о том, что волк не может сгибать шею, нашло отражение у Гор-Аполлона; он таким образом объясняет значение египетского иероглифа: «Как [изображают] возвращение. Оборачивающийся волк или собака обозначает возвращение» (Horapollo. II.22).

7.12. Обладание волчьим зубом защищало от нападения другого волка. По сведениям же Плиния, «волчий зуб, повешенный на шею ребенку, предохранял от испуга» (Плиний. XXVIII.257). Видимо, то же самое свойство приписывалось и зубам лисицы: «Если кто-нибудь носит с собой зубы лисы, то на него ночью не нападет страх» (Хубайш Тифлиси. XII.14в).

«Жеребята, которые подверглись нападению волков и избежали смерти, вырастают сильными и быстроногими; их и называют ликоспадами» (Плутарх. Застольные беседы. II.8.1). Видимо, с подобными случаями, когда лошадь словно отмечена «волчьим знаком», связано применение тавра с изображением волка. Страбон рассказывает историю о том, как волк пригнал некоему человеку стадо лошадей; «последний, получив этот подарок, наложил на всех кобыл, отличавшихся скорее быстротой бега, чем красотой, тавро с изображением волка и назвал их „носящими тавро в виде волка“» (Страбон. V.1.9). Магическое влияние волка на лошадь могло иметь два противоположных следствия, что было уже отмечено современником Тимофея. «Лошадь, которую укусил волк, становится хорошей и быстроногой. <…> Памфил же в книге о явлениях природы говорит, что у лошадей, ступавших по волчьему следу, цепенеют ноги» (Геопоники. XV.1.5–6). По Плинию, конь, случайно наступивший на след волка, весь цепенеет и умирает, если на нем в это время сидит всадник (Плиний. XXVIII.157; 263). Элиан добавил к этой коллекции необычных происшествий новый эпизод: «Если лошадь случайно ступит на волчий след, то ее охватит оцепенение. Если позвонокволка бросишь под ноги несущейся упряжке из четырех коней, то они встанут, как вкопанные, вследствие того, что лошади наступили на позвонок» (Элиан. О свойствах животных. I.36). Выписки на эту тему мы найдем и в персидском сочинении XII в.: «Польза от волка. <…> И если кто-нибудь повесит на шею своего коня зубы волка, то его конь будет лучше других и быстрее» (Хубайш Тифлиси. XII.32в).

7.13. Согласно «Соннику» Артемидора, «морской лук для земледельца означает недород, потому что он совершенно несъедобен, но для пастухов это благоприятный знак, потому что для волков он смертельно опасен. Хорош он и для тех, кто обременен хлопотами и горем, потому что обладает, как считается, очистительными свойствами; а для тех, чьи дела процветают, морской лук, как замечено, предвещает заботы и хлопоты» (Артемидор. III.50). Хозяину овец знатоки советовали: «Волки не станут преследовать овец, если привязать им морской лук вместе с так называемым дорожным» (Геопоники. XVIII.17.8). Мы не знаем, следовали пастухи этим рекомендациям, или только ученая публика размышляла о том, чего боится волк. По крайней мере, космография Наджиба Хамадани адресована не пастухам; так вот, в ней говорится: «Если волк коснется дикого лука (‘унсал), то теряет сознание» (Наджиб Хамадани, с. 272). «Что делать для защиты от медведя. Если кто вскипятит „мышиный лук“ и этим отваром польет тропу, [по которой ходит медведь], то он убежит из этих мест. И в каких бы посевах ни был посажен „мышиный лук“, медведь в те места не пойдет» (Хубайш Тифлис. XIII.26). Морской лук, то же самое, что и «мышиный лук»; это растение Scilla maritima L. (см.: ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 54). Об антипатии волка к «морскому луку» см. также § 5.5.

Смысл всех этих загадочных сведений можно прояснить, обратившись к античной теории природных «симпатий» и «антипатий». В данном случае, симпатия — «притяжение», антипатия — «отталкивание». У древних существовало представление о взаимной связи различных предметов и живых существ в окружающем мире. В трактате Цицерона «О дивинации» один из участников диалога приводит примеры естественного влияния, которые, на первый взгляд не имеют отношения к интересующим нас связям. «Пусть даже есть в природе вещей некое взаимодействие, я допускаю это, и стоики в подтверждение этого приводят множество примеров. Говорят, что у мышей зимой, когда самые короткие дни, увеличиваются печенки, что мята болотная начинает расцветать как раз в день зимнего солнцестояния, причем маленькие раздутые пузырьки, содержащие ее семена, лопаются, и семена разлетаются в разные стороны; что даже на лире, если тронуть одни струны, то отзовутся другие[13]; что устрицы и вообще все моллюски увеличиваются и уменьшаются в размерах вместе с луной; что деревья в зимнее время лучше подрезать, когда луна в ущербе: они как бы заодно с луной усыхают. Нечего и говорить о морских приливах и отливах, которыми управляет луна. Можно привести тысячи примеров подобного рода, обнаруживающих наличие естественного взаимодействия между вещами весьма далекими одна от другой» (Цицерон. О дивинации. II.33). Картина космических взаимосвязей включала случаи, смысл которых был утрачен еще в древности.

Теория «симпатий» и «антипатий» интересовалась такого рода явлениями: беснующийся слон, увидев барана, успокаивается, а услышав голос поросенка, начинает дрожать; дикий бык утихает, если его привязать к смоковнице; гадюка замирает, если до нее дотронуться дубовой палочкой. «Есть наблюдение следящих за градом, что град можно отвратить кровью крота или женскими повязками; плоды дикой смоковницы, привязанной к садовой, предохраняют ее плоды от опадения и доводят их до зрелости; пойманные лани проливают соленую слезу, а вепри сладкую» (Плутарх. Застольные беседы. VII.2). По признанию Плутарха, «для всех этих явлений, легко подтверждаемых опытом, найти причину трудно, если не вовсе невозможно» (Плутарх. Застольные беседы. II.7.1). Для нас же это означает, что искать какое-либо объяснение этим случаям не нужно вовсе. Никакой мифологии за этими явлениями не скрывается, они существуют сами по себе, в качестве коллекции занимательных вещей. Укажем лишь на возможный источник сведений Тимофея.

О природных «симпатиях» и «антипатиях» автор «Геопоники» сделал выписки из разных книг: «Как говорит Плутарх во второй книге своих „Застольных бесед“, природа вложила многим из своих созданий чувства симпатии и антипатии. Поэтому и я счел необходимым собрать в моем сочинении самые странные примеры этого явления. Ибо я стремлюсь, чтобы из моих трудов могли выбрать полезное не только любители земледелия, но и к тому, чтобы моим произведением доставить удовольствие и любителям знаний. Итак, узнай, что беснующийся слон становится смирным, если видит барана, и что он начинает дрожать, услышав голос молодого поросенка. Дикий бык перестает дрожать и утихает, если его привязать к смоковнице. Лошадь, которую укусил волк, становится хорошей и быстроногой. И у овец, покусанных волком, мясо вкуснее, но в шерсти их разводятся вши. Это говорит Плутарх. Памфил же в книге о явлениях природы говорит, что у лошадей, ступавших по волчьему следу, цепенеют ноги. У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы. Поэтому лисицы около своих нор и накладывают морской лук из-за волков. <…> Лев, наступив на листья каменного дуба, цепенеет. Боится он и петуха и петушиного пения. Увидев петуха, он обращается в бегство. <…> Рак, если поднести к нему растение полипод [один из видов папоротника], сбрасывает клешни. Летучие мыши при окуривании плющом погибают. Коршуны погибают от запаха мирры. Змея издохнет, если засыпать ее дубовыми листьями. Змея не двигается с места, если бросить на нее крыло ибиса. Ехидна, однажды раненная тростником, цепенеет. От многочисленных же уколов она набирается сил. Если поднесешь к ехидне ветку букового дерева, то она испугается. Черепаха, наевшись змеиного мяса, болеет и выздоравливает, съев потом ориган. Аисты садят птенцов в платановые листья из боязни летучих мышей» (Геопоники. XV.1.1–9,14–18). Один из таких случаев Плутарх все же объясняет: «Говорят, что самый свирепый бык, если привязать его к смоковнице, укрощается, дает себя погладить и вообще его свирепость как бы увядает. Основная причина тут — редкость испускаемого смоковницей испарения» (Плутарх. Застольные беседы. VI.10.1). Плутарху оставалось лишь пояснить, кто должен привязать свирепого быка к смоковнице.

Перечисленные примеры относились к числу общеизвестных. Секст Эмпирик пишет о непознаваемой природе следующих явлений: «Ехидна цепенеет от прикосновения к ней одной только фиговой ветвью [14], а летучая мышь — от листа платана. Слон бежит от барана, лев — от петуха, морские коты — от треска мелющихся бобов, а тигр — от звука тимпанов» (Секст Эмпирик. I.58). В басне Эзопа говорится о львах, которые боятся петушиного пения, что указывает на глубокую древность этих представлений (Басни Эзопа. 82). Этот же пример встречается у Лукреция, причем он пытается дать ему разумное объяснение.

Петуха, привыкшего крыльями хлопать

Ночью и громко кричать, призывая зарю на рассвете,

Ярые львы выносить совершенно не в силах и тотчас,

Только завидят его где-нибудь, обращаются в бегство.

Ясно, конечно, для нас, почему это так происходит:

Некие есть семена, что, от тел петухов отлетая,

Львам попадают в глаза и сверлят им зрачки, причиняя

Острую боль, и для них, хоть и лютых, она нестерпима.

Зрение же наше ничуть от подобных семян не страдает

Иль оттого, что нельзя им проникнуть в глаза, иль, проникнув,

Могут свободно уйти и задержкой своей никакого

Глазу страданья они нигде причинить не способны.

Лукреций. О природе вещей. IV.710–721.

По мнению же Ахилла Татия, автора эзотерического романа «Левкиппа и Клитофонт», утверждение о том, что лев боится петуха, а слон — комара, есть некие метафоры (Ахилл Татий. II.21). Такой же метафорой является толкование в «Книге иероглифов»: «Как обозначают человека алчного и никчемного. Когда хотят обозначить человека алчного и никчемного, то рисуют крокодила, у которого на голове крыло ибиса, ибо если прикоснуться к нему крылом ибиса, то он замирает бездвижно» (Horapollo. II.81).

Согласно теории антипатий, лев боится дуба; в книге Тимофея дуб обозначен термином πρϊνος — это род густолистого или каменного дуба (Quercus ilex L., Quercus coccifera L.). Аналогичные сведения о льве имеются у Элиана: «Если лев коснется лапой листьев каменного дуба, то онемеет» (Элиан. О свойствах животных. I.36). Дуб был связан с разными божествами, но самое близкое отношение он имел к Зевсу. По шелесту листьев дуба в Додоне вопрошающие получали предсказания. Первоначально это был не дуб Зевса, но сам Зевс в виде дуба. Лев, опасающийся дуба, это некие светлые и темные ипостаси самого Зевса.

В рамках теории антипатий не требует объяснений утверждение, что барс боится кизила (κράνον ‘кизил’, т. е. Cornus mascula L.). Е. Г. Кагаров полагает, что кизил не играл почти никакой роли в греческой мифологии [15]. По ходу нашего исследования мы не раз еще столкнемся со случаями, подпадающими под категорию природных симпатий или антипатий, что позволяет высказать следующее предположение: содержание книги Тимофея тяготеет к описаниям занимательных и необъяснимых природных явлений. Причем, ни сам Тимофей, ни его предшественники не пытались их разъяснить, так, например, Элиан открыто отказывается их объяснять.

7.14. Букв.: «берет» (κομίζει); Хаупт читает это слово как κοιμίζει ‘принудить ко сну’.

7.15. Луций Ампелий в «Памятной книжице» на тему звезд отмечает: «Каникула, сила которой особенно велика во время солнцеворота» (Луций Ампелий. 3.2). Каникула, латинское обозначение звезды, известной грекам как Сириус (греч. «пылающий», «источающий жар»). Сириус — самая яркая звезда в созвездии Большого Пса. Восход этого созвездия в середине июля возвещал наступление самой знойной поры лета. Сюжет о волке, что прячется на это время, заимствован Тимофеем у Оппиана. Мифологический рассказ Оппиана Тимофей превратил в темную зоологическую загадку. Действительно, что это за волк, который ест железо и боится зноя? Исходная версия такова. «Существует зверь, обитающий выше покрытых снегом вершин Тавра и Киликийских скал и гор Амана, прекрасный собою, превосходный над зверями. Его называют золотым, сверкающим как молния, у него огромная грива. Это не волк, а зверь выше, быстрее, превосходнее волка, с отточенной медной мордой, невыразимо сильный. Так вот, он часто несокрушимый точит медь, камень и воинственное железо. Зная о созвездии Пса, он страшится его восхода и тут же погружается в широкую расщелину земли, или в пещеру без света, до тех пор, пока Солнце и созвездие губящего Пса не прекратят источать зной» (Oppian. Cynegetica. III.314–325).

Ближайшей параллелью образу космического волка является гигантский волк Фенрир в скандинавской мифологии. Согласно пророчеству в «Младшей Эдде» Фенрир, вырвавшись из пут, вызовет конец мира и гибель богов. «И тогда свершится великое событие: Волк поглотит солнце, и люди почтут это за великую пагубу. Другой же волк похитит месяц, сотворив тем не меньшее зло. Звезды скроются с неба. И вслед за тем свершится вот что: задрожит вся земля и горы так, что деревья повалятся на землю, горы рухнут, и все цепи и оковы будут разорваны и разбиты. И вот Фенрир Волк на свободе, и вот море хлынуло на сушу, ибо Мировой Змей поворотился в великанском гневе и лезет на берег. <…>. А Фенрир Волк наступает с разверстой пастью: верхняя челюсть до неба, нижняя — до земли. Было бы место, он и шире бы разинул пасть. Пламя пышет у него из глаз и ноздрей» (Видение Гюльви, с. 89–90).

Загадочно выглядит поведение мышей с острова Гиара, одного из Кикладских островов у юго-восточного побережья Понта: «На острове Гиара мыши, говорят, поедают железо. И у халибов, на островке, расположенном неподалеку, множество мышей обгрызают золото. Наверное, поэтому они обычно разрубают мышей, пойманных в рудниках» (Псевдо-Аристотель. 25–26). О мышах, поедающих железо, пишет Плиний со ссылкой на Феофраста (Плиний. VIII.222). По аналогии с историей космического волка, видимо, это вовсе не мыши.

Юрченко А., текст
Юрченко К., графика

Волк. Physiologus XIIe siècle.
Chalon-sur-Saône, ms. 14, fol. 85v.

[1] Canis lupus.

[2] Lupus Graeca diriuatione in linguam nostram transfertur. Lupos enim illi λύκους dicunt : λύκος autem graece a moribus appellatur, quod rabie rapacitatis quaequae inuenerit trucidet. Alii lupos uocatos aiunt quasi leopos, quod quasi leonis, ita sit illi uirtus in pedibus; unde et quidquid pede presserit non uiuit. Rapax autem bestia et cruoris adpetens, de quo rustici aiunt uocem hominem perdere, si eum lupus prior uiderit. Vnde et subito tacenti dicitur : „Lupus in fabula“. Certe si se praeuisum senserit, deponit feritatis audaciam. Lupi toto anno non amplius quam dies duodecim coeunt; famem diu portant, et post longa ieiunia multum deuorant (Isidore de Seville. Etymologiarum lib. XII. 2. 23–24).

[3] Aconitum napellus L. («волчья отрава») или Aconitum lycoctonum L. Арабское название означает «волкодушитель».

[4] Растение Apocynum erectum Vell.

[5] Так назывался тимпан или литавры, которые применялись во время мистерий Кибелы. Название «теряющий плод» связано с тем, что ударять в такой тимпан мог только жрец-кастрат, или такой тимпан служил для воодушевления во время оскопления жрецов. Например, у Овидия об играх в честь Матери Богов говорится: «Полумужчины пойдут, ударяя в пустые тимпаны / Грянут кимвалы, о медь медью ответно звеня» (Овидий. Фасты. IV. 183–184).

[6] Имеется в виду шкура овцы, натянутая на тимпан.

[7] Шефер Э. Золотые персики Самарканда. М., 1981. С. 122.

[8] Иванов В. В. Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. Т. 34. 1975. № 5. С. 407.

[9] Хитон — нижняя одежда из льна или шерсти, доходящая до колен или до ступней.

[10] Keller O. Die antike Tierwelt. Leipzig, 1909. Bd. I. S. 152.. Die antike Tierwelt. Leipzig, 1909. Bd. I. S. 152.

[11] Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тб., 1984. Т. 2. С. 492.

[12] Илиада. VII, 433.

[13] Авл Геллий излагает это явление яснее, но от этого оно не становится более понятным: «Еще более редкостно и удивительно то, что говорят о струнных инструментах; и прочие ученые мужи, и также Гай Светоний Транквилл в первой книге „Истории зрелищ“ утверждают, что вполне установлено и хорошо известно следующее: [если] в день зимнего солнцестояния тронуть пальцами одни струны, звучат другие» (Авл Геллий. IX.7). Такого рода примеры показывают, что собственно входило в категорию удивительного в греко-римской культуре.

[14] Римским врачам были известны такие истории: «Яд змеи, как и некоторые применяемые охотниками яды, которыми особенно пользуются галлы, приносят вред не при приеме внутрь, а при попадании в рану. И поэтому самую змею можно без вреда съесть: убивает ее укус. Точно также, если кто вложит палец в пасть змеи во время ее оцепенения, что при помощи каких-то средств делают ловкие люди и не будет укушен, то никакого вреда от ее слюны не произойдет» (Авл Корнелий Цельс. V.27.3).

[15] Кагаров Е. Г. Культ фетишей, растений и животных в Древней Греции. СПб., 1913. С. 166.