Сколько бы ни было в семье, в которой я родился и вырос, трудностей и разногласий, все они уравновешиваются совместным чтением рассказов и стихов. Уверен, что именно общий смех и коллективные переживания, дарованные нам Салтыковым-Щедриным («История одного города»), гашековским Швейком, русскими сказками в обработке Андрея Платоновича Платонова, оставили самые глубокие следы в душе моей и моего младшего брата.

Пушкин и Лермонтов. Но всё началось с Пушкина, который появился в моей самой первой - дограмотной - жизни благодаря решению папы приобщить меня к искусству декламации. Разучили «Подруга дней моих суровых...» и «Буря мглою небо кроет...» к семейному концерту на моем пятилетнем юбилее. Тетя Лена, профессиональная эстрадная певица, исполнила «Лучинушку», а я сорвал аплодисменты за стихи Александра Сергеевича.

Когда я пошел в школу, Пушкин, родной и уместный, сопровождал меня уже как своего усердного читателя. Папа подарил мне большого формата коричневый однотомник Пушкина, в котором была не только лирика, там был роман в стихах, мой тезка Годунов и повести в прозе.

А это потрясающее событие имело место, вероятнее всего, незадолго до 1953 года. Лермонтовское «На смерть поэта» частенько звучало в наших семейных литературных посиделках... Не в силах описать его действие на меня. Оно запомнилось само и сразу.

На работе у мамы устроили детский утренник, посвященный Пушкину. Папа рекомендовал мне продекламировать «Смерть поэта». Я, конечно, трясся от страха, но нехотя поплелся. В зале сидели умиленные родные маленьких артистов, и атмосфера была наэлектризована рукоплесканиями, восторгами. Любовь дядей и тетей к своим потомкам смешалась с любовью к автору «чудных песен». Когда в самом конце утренника объявили «Смерть поэта», зал встретил мое появление сочувственно, но как мне показалось, сосредоточенно и даже сурово. Когда я с горьким наслаждением, с диким вдохновением, с силой бросил заключительные строки «И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь!», случилась долгая тишина, я растерялся, не сразу убежал... Только после моего бегства началось неистовство...

Но все это было бы совсем неважным, если бы мне не подарили вместе с глиняным бюстом Пушкина еще и книгу, которая стала одной из судьбоносных книг во всей моей жизни. Это был довольно тяжелый том в синем переплете с красивым тиснением - «Пушкин и театр». Название не слишком располагало к увлекательному чтению, но когда мы с папой все же раскрыли в честном бою с врагами Пушкина заработанный трофей, выяснилось, что мы завладели кладом и что мы еще не знали Пушкина. Там были эпиграммы! Там были все драматические произведения, не только «Борис», но и маленькие трагедии, и все наброски. Однако, революционно и землетрясительно там еще присутствовали оглушительные статьи Пушкина об истории театра, об артистах и драматургах, и они были непонятными, изобиловавшие новыми именами, жутко умные и ученые. Не читать их пришлось, а изучать, ползая по прекрасным комментариям к тому. Боже мой! Так Пушкин, оказывается, про все на свете думал, думал, думал, а сколько же он знал, боже мой! И какой же он правильный...

Оставшаяся моя жизнь прошла так, что ее вехами и перевалами стали всё новые открытия в творчестве Александра Сергеевича. Он был и остается самым знаемым мной поэтом на земле и самым незнаемым, сюрпризным, нежданным. Нет сферы моих интересов, в которой Пушкин не сотворил бы несколько ценнейших для меня откровений, будь то психология, этика, политика или история... Он неисчерпаем, и поэтому содержательны его ответы на мои нескончаемые вопрошания.


// Борис Бим-Бад, действительный член Российской Академии образования,
доктор педагогических наук
Источник