В связи с исчезновением здания мечети в Замоскворечье в конце XVIII века московские мусульмане предприняли ряд попыток добиться официального разрешения на строительство новой мечети. В 1805 году они выбрали в каче­стве ходатая перед московскими властями муфтия Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС).

После резкого возражения московского митрополита Платона, указавшего в своем письме генерал-губернатору Беклешеву, что «царствующий град Москва… отвратителен к магометанской религии», губернатор решил оставить это дело [1] .

Возможно, что реализовать давнюю мечту об обретении мечети московским мусульманам мешали — помимо политики церкви — такие обстоятельства, как:

отсутствие финансов;

неумение грамотно обосновать свои претензии на конкретные участки земли или отсутствие должной документации на них;

неправильный выбор адресата для своих прошений.

Посмотрим, как видели разные представители мусульманской общины суть этих проблем. В письме от 8 октября 1805 года муфтий Мухаммед-Джан Хусаин (Гусейнов) просил генерал-губернатора «исходатайствовать Всевысочайшее [Александра I] … соизволение и милость о построении в Москве Магометанского храма … на казенный счет ».

Я обнаружил в Центральном историческом архиве Москвы (ЦИАМ) чрезвычайно важный для изучения нашей темы документ, не введенный в научный оборот, в том числе по причине его плохой сохранности. Примерно одна треть этого дела, датируемого 1807–1809 годами, обгорела (возможно, во время пожара вследствие военных действий 1812 года). Это значительно затрудняет чтение текста. Тем не менее и сохранившиеся страницы дают представление о сути происходивших процессов. Дело носит название «О просьбе жителей Татарской слободы Москвы оставить у них муллой Аскапова» [2] , но в нем затрагивается много смежных тем. В частно­сти, сам же муфтий М.-Дж. Хусаин оговаривается в одном из своих писем от октября 1809 года, что, оказывается, московские мусульмане вовсе не просили у него помочь им найти спонсоров для постройки мечети.

Он пишет: «Жители Московской Татарской слободы… единодушно желание [изъявили [3] ] выстроить иждивением своим …, [не читаемо] на сооружение священного храма… [не читаемо] богоугодное сие заведение… разрешение о постройке мечети» [4] . Хотя часть текста не читаема, в этом отрывке однозначно говорится о той самой просьбе от 1805 года о построении мечети в Москве, и ключевые слова я выделил жирным шрифтом. Итак, москвичи хотели лишь получить разрешение от начальства на строитель­ство мечети, а финансировать его они были готовы сами. Но муфтий решил иначе. Наверное, он хотел видеть здесь большую мечеть, построенную в восточном стиле, с высокими минаретами «по примеру Санктпетербургской столицы». Такую мечеть, действительно, можно было построить лишь за казенный счет. Кстати, о какой Петербургской мечети он говорит, ведь первая и до последних лет единственная мечеть в имперской столице была возведена лишь в 1913 году?

Речь идет о неизвестном ранее проекте от 1803 года, документация на который была обнаружена А. Н. Тагирджановой только в 2004 году в фондах Российского государственного исторического архива (РГИА). По этому проекту на набережной Фонтанки предполагалось строительство мечети, сделанной по мотивам крымско-татарской архитектуры, для удовлетворения религиозных потребностей петербургских мусульман, прежде всего военнослужащих [5] . Однако этот проект (как и еще один аналогичный от 1804 года) так и не вышел за пределы чертежных мастерских, а приверженцы ислама в северной столице еще целое столетие оставались без храма. Муфтий ОМДС на момент составления обращения к московскому генерал-губернатору об этом, разумеется, не мог знать. В то же время, как бы то ни было, в письме от 1805 года он явно превысил и свои полномочия, и слишком высоко поднял планку требований, извратив суть просьбы мусульман-москвичей.

Тогда же, и вновь по вине муфтия ОМДС, в общине возник и другой скандальный вопрос, который и послужил формальным поводом для разлада между москвичами и М.-Дж. Хусаином. Будучи в Москве проездом, муфтий «поручил живущему в Москве Абдулу Узбякову исправлять провозглашение азана во время бываемого между ними богомолия, бракосочетания, погребения умерших и наречения имени новорожденным» [6] . Заметим, что ни для бракосочетания, ни для имянаречения или похоронного обряда муэдзин не требуется, так что речь идет о поставлении в Москве де-факто имама. Но эта кандидатура по целому ряду причин не устраивала москвичей-мусульман. Отказ имаму, назначенному муфтием, со стороны общины был мотивирован тем, что он «совершенно правил духовного обряда не знает», к тому же А. Узбеков был хром («не имеет в совершенстве ног»). «Все мы ни малейшего желания не имеем принять его в муллы», — звучало в приговоре местных жителей [7] .

Вряд ли эти отрицательные оценки можно назвать справедливыми. Абдулла Узбеков впо­следствии войдет в историю московских мусульман как знаток целого ряда восточных языков, отличный делопроизводитель, ходатай за многих рядовых и состоятельных мусульман Москвы. Более того — он уже исполнял обязанности имама в Татарской слободе в отсутствие мечети на рубеже XVIII–XIX веков. Это становится понятно как из его собственных показаний от 1816 года, так и из слов муфтия: «… поручил живущему в Москве Абдулу Узбякову…» — ведь невозможно представить, чтобы знаток шариата сыскался бы «вдруг» на период кратковременного приезда муфтия. Однако в 1805 году Узбеков не смог найти общий язык с московскими татарами или, точнее, с какой-то их частью. Возможно, на конфликт повлияла определенная вольница, сложившаяся в консервативной среде жителей Татарской слободы, их независимость в религиозной сфере от кого бы то ни было (в том числе и от ОМДС) на протяжении столетий.

Вместо кандидатуры, предложенной муфтием ОМДС, москвичи пожелали выбрать имамом выходца из Башкирии С.-М. Асхапова, «который во всем совершенстве знает исправление богослужения, потому что он в Татарской Казанской гимназии обучался как гражданского, так и духовного татарского [т. е. мусульманского] закона» [8] . Это вызвало резкое недовольство муфтия Хусаина, который не согласился признать Асхапова официальным имамом. Чего же добивался муфтий? Опять мы видим совершенно фантастические, невероятно завышенные требования к вопросу с его стороны: «Город Москва — есть столичное место, где в проезде его [муфтия], хотя и покушался он несколько раз по просьбе жителей тамошних восстановить им имама, но в предприятии сем оставался нерешимым, в том предмете, что чиновник сей, будучи в таком городе, должен ведать все по учинении духовные [дела?], быть непреклонным к дурным поступкам, степенностью своею, приверженностью к Отечеству, и знанием закона показать приезжающим нередко туда из Турции, [… [9] ], Бухарии, Азии и других отдаленных мест одного с ним закона людям, что народ, обитающий под Великою державою, имеет у себя людей, сведущих о законе [мусульманском]» [10] . Как говорится, вашими устами да мед бы пить!

Реальность была такова: московские мусульмане или их часть поссорились с ОМДС. Они смогли получить необходимые документы на имама Асхапова только спустя 13 лет после того, как он поселился в Москве, причем сделали это в обход ОМДС. Также в обход муфтия они возобновили и просьбы о строительстве мечети.

Обращает на себя внимание, что жители Татарской слободы в 1816 году считали себя вправе напрямую обращаться со своими проблемами к российском императору, а отнюдь не к многочисленным сановникам, будь то градоначальнику или управляющему Департаментом духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ, главный правительственный орган, контролировавший жизнедеятельность неправославных общин империи). Среди подписантов мы видим и муллу А. Узбекова. «Партия мечтателей» наивно полагала, что именно власть в лице самого императора поможет им в вопросе выделения земли под строительство мечети.

Магометанский молитвенный дом начала XIX века

Между тем группа «реалистов» видела решение вопроса в самостоятельных действиях, не дожидаясь вмешательства императора или еще кого-нибудь из властей. О том, как решался вопрос с богослужебным помещением в период до 1818 года, мы можем только догадываться. Узбеков, поначалу решивший, что муфтий ОМДС сможет реально повлиять на ситуацию с его назначением, писал ему от 18 сентября 1807 года, «что сей самый башкирец Аскапов, приехав в город Москву без письменного вида и назвав себя установленным будто бы от правительства муллою, производит в тамошней мечете недозволенное ему богослужение» [11] .

Речь, вероятно, идет о молельне, устроенной в частном доме, возможно — в домах Макая Абдулова и Абдул-Карима Курамшина. Два этих владения окружали с двух сторон участок, на котором впоследствии появилась нынешняя Историческая мечеть. Но называть эти жилые дома «мечетью» — несуразно.

Другое дело — специально отданный под нужды общины молельный дом. Таковой вскоре появился на участке, который выкупил неофициальный лидер группы «реалистов» мурза Хасан Мангушев. Упоминание о нем в документах имеется только одно. Во II-й части «Указателя жилищ и зданий» от 1826 года на участке 281, расположенном в самом углу «квадрата» Старых Толмачей, значится Магометанский молитвенный дом [12] .

Итак, выстроим по порядку происходившие события. Вторично просьбу разрешить строительство мечети жители Татарской слободы — мулла А. Узбеков и ряд богатых купцов?мусульман — подали в августе 1816 года на имя Александра I. В течение всего 1817 года шел интенсивный обмен письмами между московскими татарами, генерал-губернатором Москвы графом А. П. Тормасовым и начальством в Санкт-Петербурге с целью разрешить вопрос. Каких только отговорок не предлагал князь А. Н. Голицын — обер-прокурор Святейшего Синода, член Государственного совета и управляющий ДДДИИ — московским властям, чтобы они с честью вывернулись из ситуации. А. Н. Голицын, который мог предвидеть резкую реакцию церковных кругов на такое разрешение, был опытным политиком-интриганом. Именно он в феврале 1817 года придумал для графа Тормасова формулу «приискать в Москве какого-нибудь казенного дома, для отправления магометанского богослужения… — дабы построение мечети внутри самой Москвы не подало повода к разным толкам» [13] .

Мусульмане из «партии мечтателей» заняли тогда, что называется, принципиальную позицию. Например, один из ходатайствующих от их имени купец Макай Абдулов категорически отказался «построить… или нарочно покупить для мечети дома без приличного по обряду нашему признака» [т. е. без минарета и купола]. Более того, они даже немного повысили уровень своего требования, говоря о том, что согласны устроить в Москве мечеть, «если только от правительства будет разрешение, наподобие как устроены мечети в городе Казани и прочих местах» [14] . В итоге они еще на какое-то время остались без мечети.

Изменения в жизни мусульман «второй столицы» произошли ближе к концу 1818 года. Еще раз внимательно проанализируем архив­ные источники. Отказ мусульман от оскорбительного, по их мнению, предложения построить мечеть «без приличного по обряду признака» случился 31 марта 1817 года. Но в конце 1818 года в игру вступает мурза Хасан Мангушев. Так, он первым из московских мусульман нашел верного адресата для отсылки своих прошений. Он пишет не императору, а обращается в Санкт-Петербург к князю А. Н. Голицыну (который к этому времени возглавил объединенное Министерство духовных дел и народного просвещения) — с просьбой оградить имама С.-М. Асхапова от различных взысканий со стороны ОМДС [15] . Асхапов, таким образом, имеет в лице Мангушева своеобразного попечителя. И именно на земле Мангушева указан Магометанский молитвенный дом, при котором жил мулла С.-М. Асхапов.

Вновь обратимся к сообщению «Указателя жилищ и зданий» от 1826 года: в нем Магометанский молитвенный дом значится под номером 281. Это то самое владение, которое располагалось на углу Большой Татарской улицы и Старо-Толмачевского переулка (современный адрес: Большая Татарская улица, д. 20, стр. 2). Ранее я выдвигал другие версии локализации Магометанского молитвенного дома начала XIX века. «Партия реалистов» реализовала мечту о мечети спокойно, бесшумно, не дожидаясь ни участия муфтия ОМДС, ни разрешения императора.

http://islamrf.ru/news/culture/history/25735/