Воспоминания генерал-лейтенанта и кавалера князя Ивана Александровича Несвицкого об Отечественной войне 1812 года.

Какой же болван выдумал, что лучше плохо ехать, нежели хорошо идти?! Я с удовольствием поменялся бы с ним местами!
Дело, кажется, принимало весьма серьезный для разбойников оборот, ибо вскоре я услыхал задыхающийся крик возницы:
- Кажись, не уйти! Каюк нашей волюшке приходит! – последние слова были подтверждены целым потоком площадной брани.
- Но ты, вашбродь, не радуйся! – вдруг вспомнил разбойник про мое существование. – Тебе все равно ранее моего помереть придется!
Тут наконец я впервые увидал своего возницу: надо мной наклонился хилый мужичонка с плоским лицом, поросшим жидкой боро-денкой. В руке его был драгунский солдатский пистолет со взведенным курком. Левой рукой мужичонка держал вожжи, правой целился мне в лицо. Он нажал на курок – и страшный удар потряс все мое существо. Я почувствовал, как валюсь в черную бездну…
Не знаю, сколько времени провел я в беспамятстве, но, очевидно, не слишком много. Очнувшись, я понял, что лежу на голой земле. Вокруг было тихо: наверное, бой закончился, и в тишине был слышен неторопливый разговор на немецком языке. Очевидно, беседовали два человека, приближавшихся ко мне. Но о чем именно они говорили, понять я не мог, ибо слова журчали, обтекая меня, как ручей обтекает лежащий на его пути валун. Не сомневаюсь, что и русский разговор произвел бы на меня сейчас точно такое же действие – голова моя кружилась, все тело болело, а руки и ноги, в которые впилась веревка, уже, кажется, потеряли чувствительность… Сложно теперь передать те чувства, которые я тогда испытывал. Больше всего на свете мне хотелось освободиться от пут и встать на ноги, и таковая возможность была близка. Но радоваться этому я не мог, сознавая, что вряд ли бы мои соотечественники изъяснялись между собой по-немецки. Это означало, что разбойничий обоз разгромлен каким-то неприятельским отрядом – саксонцами или австрийцами. Час от часу не легче! Верную смерть от одних я теперь меняю на позорный плен и возможную смерть от других. Благодарю покорно за столь радикальное изменение моей судьбы!
Желая оттянуть неизбежное, я не стал пока что подавать признаков жизни, надеясь по русскому обычаю на всемогущее «авось» – может, все-таки судьба, которой угодно было вырвать меня из разбойничьих рук, окажется и дальше ко мне милостива и предложит шанс к спасению… Подумав об этом, я тут же решил, что возможный шанс нельзя упускать. Я собрал в кулак все свои силы и сумел полностью овладеть собой. Теперь следовало понять, о чем же ведут разговор мои возможные спасители. Они, закончив какое-то свое дело, как раз подошли ко мне – сквозь полусомкнутые веки я увидал их сапоги со шпорами.
- Wer ist da? – спросил один другого.
- Думаю, это какой-то бедняга, который был у них в плену, – после некоторой паузы отвечал второй.
Первый также выдержал паузу и поинтересовался:
- Но кто он такой?
По выговору, кажется, это были саксонцы. Однако сказать наверное я не решался…
Второй, очевидно, достаточно внимательно разглядывал серебряное шитье моего доломана, прежде чем заявил с солидной уверенностью:
- Гусар.
— Точно, гусар! – подумав, согласился первый из собеседников. -Вот только такого мундира я раньше никогда не видывал…
- Да, черный мундир… Кто же это такой? Сапоги, переминавшиеся на месте, замерли. Наверное, саксонцы – ежели это были они – погрузились в размышления. Впрочем, и мне следовало сообразить, кто же находится передо мной. Я на мгновение приоткрыл глаза и смог разглядеть столь уже знакомые красные мундиры саксонских драгун. Замечательно!
…Теперь, прожив долгую жизнь, я не имею ни малейшего сомнения, что судьба постоянно делает шаги навстречу каждому из нас, подает нам некие тайные знаки собственного участия. Но делает она это очень аккуратно, нечувствительно, и потому далеко не каждый понимает, что ему выпадает счастливая карта…
Как четко и ясно работало в тот момент мое сознание! Память услужливо воскресила давний разговор с графом Штакельбергом о появлении в рядах нашего противника австрийского Черного гусарского полка – «этих вольтерьянцев», по всегдашней присказке ротмистра. Я также понял, что обнаружившие меня драгуны в бою при Городечне не участвовали, иначе бы они прекрасно запомнили мундир славного Александрийского полка… Теперь мне следовало сделать шаг навстречу судьбе и помочь как ей, так и моим потенциальным спасителям…
- Donnerwetter! – пробормотал я с тягучим стоном, прибавил еще несколько крепких немецких ругательств и замер, словно бы в изнеможении…
- О! Так это, наверное, австриец! – радостно воскликнул один из драгунов, признавая во мне союзника.
- Да-да! – подхватил второй драгун после минутной паузы. – Лишь только я увидел этот мундир, я сразу и сказал: «Так это же славный австрийский черный гусар!»
И они, гордые своей догадливостью, замерли, с умилением глядя на меня. А я, связанный, лежал подле их ног на холодной, мокрой земле… Чтобы не околеть от холода, следовало вновь навести моих благодетелей на ум.
- Meine gute Freunde! – пробормотал я, стараясь показать себя еще более слабым, нежели был на самом деле. – Развяжите меня поскорее!.. И, ради всего святого, глоток рому!
Подумав, саксонцы уразумели мои мысли и даже как бы трансформировали их в свои собственные:
- Знаешь, Франц, – произнес первый с гордой улыбкой, – надо бы нам поскорее развязать этого парня!
- И выпить в честь его спасения, Фриц! – радостно заявил второй. Не прошло и пяти минут, как я был освобожден от пут и, с трудом сдерживая стоны, растирал свои одеревеневшие, иззябшие члены. По счастью, добросердечные саксонские солдаты не только сами достойно отметили мое чудесное вызволение из рук разбойников, но также нашли добрый глоток вонючего рома и для меня. Ром враз воспламенил мои глотку и внутренности, создав иллюзию тепла… Оглядевшись вокруг, я понял, коим чудесным образом произошло мое избавление. Поперек дороги лежала на боку разбитая телега со сломанной передней осью. На обочине, впечатавшийся размозженной головой в толстый ствол старой сосны, лежал труп хилого мужичонки, моего возницы… Очевидно, что в тот момент, когда душегуб обернулся, желая меня застрелить, телега со всего разгону ударилась о сосну. Лошадь, разорвав постромки, убежала, или же ее потом выпрягли и увели какие-нибудь ушлые саксонцы, пришедшие на это место первыми, а разбойник принял смерть, достойную его звания. Не сомневаюсь, что для нераскаянной его души найдется достойное место в самой глубине преисподней!
Теперь, однако, мне следовало думать не о его душе, но о своей собственной судьбе. Нескольких мгновений хватило мне на то, чтобы убедиться, что разбойники ограбили меня дочиста. Не говорю про ментик с серебряным шитьем, кошелек, ташку, саблю и пистолеты – с меня сняли даже нательный крестик…
Самое ужасное, разумеется, было в том, что без вести пропал мой верный, любимый Арап…
В довершение всех несчастий я был бос и мне казалось страшным смотреть на посинелые пальцы собственных ног. Однако это несчастье было мне на руку. И вообще, нужно было продолжать начатую игру.
- Приветствую и благодарю вас, мои отважные друзья! – торжественно обратился я к драгунам. — Позвольте представиться – граф фон Штакельберг, ротмистр австрийского Черного гусарского полка!
Чин, титул и фамилию своего полкового товарища я выбрал затем, чтобы потом, не дай Бог, не ошибиться. К тому же это звучное словосочетание должно было придать больше веса моей персоне в глазах тех, кому в дальнейшем предстояло решать мою судьбу… Так получалось, что граф Штакельберг выручал меня во второй раз подряд.
Расчет оказался верен. Солдаты, до сего момента чувствовавшие себя совершенно непринужденно, вскочили на ноги и вытянулись во фрунт:
- Господин граф!
- Господин ротмистр!
- Спасибо вам, друзья мои! – отвечал я снисходительно-покровительственным тоном, чего они, очевидно, ожидали всем сердцем, ибо немцы очень любят угождать начальству и весьма ценят его снисходительное отношение. – Отведите меня к вашему командиру!
…Непродолжительное время спустя я уже сидел на мягком сене в одной из захваченных саксонцами разбойничьих телег, драгунский солдат усердно растирал мои вконец окоченевшие ноги ромом, на плечах у меня была шинель солдата неприятельской армии, в руках -кусок копченого мяса, взятый, очевидно, победителями из только что захваченных трофеев… Как оказалось, драгуны – а это, по счастью, были фуражиры, которые, как я и предполагал, в бою при Городеч-не не участвовали, – случайно встретили в лесу разбойничий обоз и, пользуясь своим значительным численным преимуществом, отважно его атаковали, положив на месте до десятка наших «вольных мужичков» и захватив несколько телег с награбленным. К сожалению, большая часть обоза все же смогла прорваться через саксонские ряды…
И вот теперь меня плотно окружали красные с голубыми отворотами мундиры саксонских драгун из столь памятного мне полка Поленца… Отхлебнув еще рому, я старался казаться более пьяным, чем был на самом деле: это помогало чуть задерживаться с ответами, а то и вообще уходить от опасных вопросов, которые задавал мне старший над фуражирами – лейтенант, командир драгунского взвода. По счастью, молодой этот офицер, мой ровесник, ни в чем меня не подозревал, а, наоборот, стараясь выказать уважением к моему титулу и чину, расспрашивал из вежливости о вещах довольно обыденных, но мне малоизвестных. Откуда мне было знать даже то, где в мирное время квартировал австрийский Черный гусарский полк и какое жалование положено его офицерам?!
История, сочиненная мною на ходу, была проста и бесхитростна. Якобы меня, сопровождаемого конвоем отважных венгерских гусар, направили с пакетом в штаб фельдмаршала князя Шварценберга. По дороге мы угодили в засаду: срубленное дерево поперек пути, мужички с топорами, прыгающие с ветвей прямо на голову моим людям, кинжальный огонь с двух сторон… Гусары дрались отчаянно, и все оказались сражены на месте…
- Я в восторге, лейтенант, от ваших людей! – воскликнул вдруг я, сам себя перебивая. – Справиться с таким опасным противником, как эти русские бандиты, – о, тут нужно особенное мужество! Тут должна быть прекрасная выучка! Спасибо вам, лейтенант, вы достойно отомстили за моих ребят!
Лейтенант зарделся от удовольствия и самолично подлил в мой стакан еще рому. Мы чокнулись, выпили, и я продолжал:
- Вы понимаете, что мне следовало разделить участь своих людей, сражаясь с ними плечом к плечу. Но ведь в моей ташке лежал пакет, который невозможно было отдавать противнику! Вы понимаете, лейтенант, что это мог быть за пакет, ежели его вез ротмистр…
Саксонцы слушали меня, затаив дыхание. Вокруг телеги столпился весь драгунский взвод и жадно внимал моей истории… Я было собрался продолжать повествование дальше, надеясь при этом не разочаровать своих благодарных слушателей, как вдруг услыхал звук, который привел меня в трепет и даже враз выветрил хмель из моей головы: я услыхал ржание Арапа! Напрасно, выходит, я считал, что конь оказался добычей разбойников – аргамак отличался достаточно крутым нравом, чтобы позволять кому попало усаживаться на свою благородную спину… Теперь, услыхав мой голос, он возвращался ко мне. Конечно, это великое счастье – вновь обрести верного боевого коня, однако в данной ситуации он мог стать моим погубителем…
В ту пору на наших мундирах еще не было орленых пуговиц, а все отличительные признаки моего обмундирования, как-то: кивер с кокардой, лядунка с двуглавым орлом на крышке, ташка с императорским вензелем и даже нательный православный крестик – безвозвратно исчезли вместе с разбойниками… По счастью еще, отправляясь в путь, я оставил в шкатулке свой Владимирский крест – лишиться боевой награды было бы позором.
Итак, избавленный от «национальных признаков», я мог достаточно уверенно сыграть роль австрийского гусара. Но это без коня, потому как под седло славного моего Арапа был постелен вальтрап с вензелем императора Александра Первого, достаточно известным нашим противникам. Связать воедино цвета вальтрапа и моего мундира смог бы, конечно, любой кавалерист. Разоблачение казалось неминуемым…
Испуганные крики «Halt!», громкое ржание, стук копыт – и на лесную поляну вылетел храпящий вороной конь, задравший морду, взбрыкивающий ногами… За ним бежали несколько драгунов, пытавшихся ухватиться за повод. Тут конь сначала дернулся в одну сторону, потом рванулся в другую и, распугав своих преследователей, легкой рысью прямиком поскакал ко мне. Забыв все опасения, я откинул укрывавшую мои плечи шинель, спрыгнул с телеги и бросился навстречу Арапу. Мы обнялись: он положил голову мне на плечо, а я обхватил аргамака за шею, прижался, совершенно счастливый, к его морде, зашептал ему на ухо ласковые слова. После всех пережитых в ту ночь испытаний конь казался мне единственным родным существом, находившимся рядом…
Саксонские кавалеристы все поняли правильно и одобрительно загалдели. Их голоса заставили меня вновь взять себя в руки. Я отстранился и оглядел вороного. Вздох облегчения сорвался с моих уст. Не сумев, очевидно, воспользоваться Арапом для своего «строя», разбойники утащили с него все, что было возможно, – фуражный сак, торбу, водоносную фляжку, седло со стременами и мой щегольской вальтрап с царским вензелем. В иное время такая потеря меня бы очень расстроила… Не сомневаюсь, что конь, известный мне некоторой леностью, с искренним удовольствием позволил разбойникам забирать имущество своего господина.